Маги и мошенники - Елена Долгова

– Не вижу, чем это плохо. Если бы эти земли принадлежали каким-нибудь Финстерам или Виттенштайнам – что бы изменилось?

– Случись война, Финстеры и Виттенштайны сражаются с врагами Церена и отряжают целые отряды за свой счет. Зато церковные доходы оседают без пользы – в виде драгоценных украшений на святых изображениях, которые тем самым превращаются в идолов.

«Что-то ты, Клаус, якшаешься не с имперскими баронами, а с подмастерьями медников», – не без ехидства подумал я. «Должно быть, Финстерам и Виттенштайнам наплевать на преобразования Церкви». Я из озорства решился подколоть Клауса:

– Вы не тайный атеист, случаем, а, любезный?

– Нет – я не придерживаюсь этого древнего заблуждения, – ответил он с завидным хладнокровием. – Просто пустая золотая мишура не нужна для моей веры.

– А вы не пытались обращаться со своими проектами в Канцелярию Короны, к самому императору, наконец?

Клаус надолго замолчал, внимательно рассматривая мутно темнеющий горизонт.

– Представьте себе, обращался, Россенхель.

– И что?

– Вы знаете, сколько подданных Гагена каждый год имеет дело с Трибуналом по делам веры?

– Нет. А что? Разве кто-то знает об этом?

– Я посчитал – мне было интересно. Конечно это касалось двух-трех городов – там, как-никак, на столбах аккуратно вывешивали списки осужденных.

– И что?

– Каждый год на сожжение, галеры или конфискацию имущества осуждается один человек из пятисот. Чем дольше живешь, тем менее призрачной оказывается возможность оказаться арестованным, обобранным дочиста, а то и заживо сожженным. Быть может, для вас это пустые слова. Вы никогда не знали, что такое настоящий страх?

– Знал.

– Неправда. Творец событий, такой, как вы, не испытывает безысходного ужаса – он свободен. А я знал мистических страх осуждения. Ты можешь трижды по тридцать раз считать себя невиновным, как только в дело вмешается Трибунал, тебя постараются убедить в твоей несомненной вине – у них есть для этого и хорошие богословы на жалованье и другие, менее безобидные средства.

Мне сделалось тоскливо – я прекрасно понимал, о чем он говорит, и в душе соглашался с ним.

– Так вы поможете мне? – чуть более настойчиво поинтересовался Клаус Бретон.

Эта настойчивость и незримое дуновение опасности заставили меня помедлить с ответом – сгоряча я чуть было не согласился.

– Допустим, вы победите. Что вы собираетесь изменить?

– Я хочу божественной справедливости.

– А разве у вас есть средства ее установить?

– Почему бы нет? Души людям подарил Бог. Все дело в дурном правлении – его-то следует переделать.

– Как?

Он долго отвечал мне в общих чертах, но что-то неуловимо переменилось и слова ересиарха скатывались с моего усталого разума, словно с гладкого камня капли воды. Я понял главное. Умный и целеустремленный, обойденный местом в высших сферах Церена, загнанный и преследуемый, Бретон хотел власти – для себя и таких, как он, именно это он называл справедливостью. Не знаю уж, насколько подобное было возможно, при его-то относительно скромном происхождении. Наверное, для человека, который обращается непосредственно к сфере духа, не важно, священник он или ересиарх, титул не имеет особого значения.

Правда открылась во всей красе – если Фирхоф намеревался использовать меня для защиты существующего в Империи положения, то Бретон желает принудить меня к разрушению. В этом смысле ересиарх стоил имперского советника. «Все вы одинаковы». Клаус, кажется, тонко почувствовал изменение настроения.

– Я не тороплю, обстоятельства торопят – подумайте. Посмотрите на этот спящий город – он прекрасен и нуждается в защите, если вы не вмешаетесь, не сегодня-завтра по мостовым в залив потечет кровь.

– А если вмешаюсь – не потечет?

– Тогда в этом кровопролитии хотя бы будет некоторый смысл.

– А если я откажусь – что тогда?

– Вы не откажетесь – это невозможно.

Я отвел взгляд и посмотрел себе под ноги – с парапета вниз свисал измочаленный обрывок веревки. Мне стало страшно – это был след импровизированной виселицы. Я по-новому вспомнил Фирхофа и Беро – кто из них умер здесь?

– Простите, я не могу ответить согласием на ваше предложение. Ценю доверие, но… нет.

Разочарованный Клаус замолчал, горизонт горел тонкой оранжевой полоской прощального огня вечера.

– Вообще-то, я мог бы вас принудить… Есть средства…

– Вы не рискнете пользоваться помощью мага, которого принудили таким образом.

– Вы правы. Не рискну, конечно, нет. Однако же, я не сомневаюсь, что во время штурма, оказавшись посреди настоящей битвы, вы еще перемените свое решение, – сумрачно добавил он. – Если что, знайте, пергамент у меня наготове. Не зарекайтесь, Россенхель.

На этой «оптимистической» ноте и закончился мой разговор с мятежным ересиархом Толоссы. Тогда я не знал, как жестко и беспощадно разрешит судьба наш спор. А если бы и знал… Не знаю, смог ли бы я поступить по-иному.

А пока – пока темнело и мы относительно мирно вернулись в дом. Я решил ждать, наблюдать и искать любой случай переменить собственную судьбу. А на что еще я мог надеяться?