Ричард Длинные Руки - король-консорт - Гай Юлий Орловский

На полу обломки массивной рамы и блестящая россыпь зеркального стекла, в котором отражаются потолок и стены. Рама из толстого дерева, но изломы чистые, хотя я подсознательно ожидал увидеть множество дыр от личинок короедов, у нас эти жуки работают не хуже, чем термиты в жарких странах.

– Плохая примета, – сказал я с сочувствием.

Ко мне обернулся отец Аширвуд, который первый помощник приора Кроссбрина, лицо нахмуренное, в глазах неудовольствие.

– Брат паладин, – спросил он с подозрением, – ты что, как дикий язычник, веришь в приметы?

– Да это так просто говорится, – сказал я, выворачиваясь, как скользкий уж, – начало разговора, как вот о погоде, которой из-за стен не видно, а поговорить хочется.

– Нужно следить за речью, – сказал он назидательно. – Особенно своей.

– Жаль зеркальца, – сказал я с сочувствием. – Ничего, хотя старое как бы освящено самим временем, но ваши умельцы, уверен, сделают новое еще лучше.

Один из стоящих впереди обернулся, я увидел под глубоко надвинутым на лицо капюшоном рот отца Форенберга, сторонника традиций в одежде.

– Такое уже не сделают, – проговорил он.

Голос его был мягкий, но внушающий, я сразу насторожился.

– Что-то особенное?

– Очень.

Монахи и священники смотрят со скорбью и печалью, отец Форенберг перекрестился и что-то сказал отцу Хайгелорху. Тот вздохнул и покачал головой.

Самый большой фрагмент рамы сухо треснул и разломился надвое, подгребая под собой мелкие.

Я пробормотал:

– Самоликвидация?

Отец Форенбег ответил так же тихо:

– Кончился срок его жизни. Только и всего.

Я сказал шепотом:

– Знаю людей, которые смогли бы попытаться восстановить.

Он взглянул на меня с острым осуждением.

– Мы не общаемся с нечестивыми магами!

– Это не маги, – объяснил я, – а монахи-цистерианцы. Не слышали?

Отец Форенберг покачал головой, в его голосе прозвучала ласковая укоризна:

– Брат паладин… мы знаем цистерианцев. Они на верном пути. Но это еще дети… Неужели думаете, могут что-то из того, чего не можем мы?

Я пожал плечами.

– Прошу простить меня, святые отцы. Ваши возможности почему-то скрыты от меня. А у цистерианцев прозрачные системы.

Отец Форенберг сказал тем же ласковым голосом, каким разговаривают с домашними собачками и детьми:

– Все в свое время, брат паладин.

Массивные фрагменты рамы еще в двух местах треснули, опустились ниже. Я заметил, что зеркало продолжает дробиться, вон рассыпается тяжелая фигурная композиция, что держалась на самом верху, но уцелела, когда с грохотом и треском обрушилась на каменный пол, однако сейчас медленно и с печальным достоинством распадается на части, рассыпается, превращается в совсем крохотные фрагменты…

Отец Муассак не отводил взгляда погрустневших глаз от бывшего зеркала, где все уже не потрескивает, а тихо-тихо шуршит, опускаясь к полу и заполняя пустоты.

Вид у отца Форенберга таков, что рушится его жизнь, явно он больше всех работал с этим зеркалом, и сейчас у него появится масса свободного времени.

Я встал рядом и сказал с подчеркнутым сочувствием:

– Приношу самые теплые соболезнования. А как вы относитесь к зеркалам, что позволяют перемещаться?

Он скосил глаза в мою сторону.

– Ни одно зеркало не запрещает…

– Простите, – уточнил я, – вы же любите точные научные формулировки, типа сколько ангелов на острие одной игры! Я имею в виду, позволяют перемещаться через них… на большие расстояния? Р-р-раз – и в другом месте!

Он посмотрел уже внимательнее.

– Вы сами такие видели? Или только слухи?

– Видел, – ответил я скромно, – и пользовался.

Он вздрогнул, повернул ко мне голову. Глаза округлились, он всмотрелся внимательно, я мило улыбнулся в ответ.

– И не только такие, отец Форенберг. А есть еще…

– Говорите, – потребовал он шепотом. – Нет, пойдемте отсюда. Здесь уже ничем не помочь.

Его келья намного просторнее моей, однако роскоши нет, только стол, несколько простых кресел и книжные шкафы под самый потолок, но книг там уже почти нет.

Он молча указал на крайнее кресло, я сел, засмотрелся, как рядом на полке в изящной подставке поблескивают выпуклыми стеклянными формами песчаные часы. Сперва принял за клепсидру, привык видеть в таких постоянно переливающуюся воду, намного реже песок, но здесь из верхней перевернутой колбы струится нечто тончайшее, напоминающее прямой луч серого лазера, что не вода и не песок.

В нижней растет аккуратная горка, а на стекле четкие отметины, означающие, как я понял, часы, четвертушки и даже минуты.