Зло, действуй! - Надежда Мамаева

 – Вот, смотри: люди ведут записи зачем? Чтобы, когда ты что-то забудешь, к ним вернуться. Или дневник – чтобы выговориться. Но это не дневник, который можно было бы легко спрятать. Это именно заметки на отдельных листах. И в этих бумагах – описания темных ритуалов. Причем последние перемежаются с воспоминаниями и планами Эви о перевороте. Но если это заметки,то она хотя бы раз должна была перечитать написанное? Загнуть уголок там на память, черкануть на полях.

 – А ведь ты права… – ошарашенно протянул дух. – Какие-то они гладенькие для набросков гримуара.

 – К тому же меня смущает, что все на отдельных листах. Не прошиты вместе, чтобы удобнее было находить нужное. Зато при обыске такой бумаге гораздо легче попасться в руки законнику, выпав откуда-нибудь…

 – Ты хочешь сказать, что Эви подставили?

 – Сейчас мы в этом точно убедимся. – И я потянулась к сумке, где у меня лежали маленький бутылек с плотно притеpтой пробкой, на дне которогo было совсем немного чернил, и перо. Последнее, увы, оказалось сломанным. Но и небольшого остатка стержня мне хватило. Я окунула его в темную жидкость и начала выводить слова. Без особого смысла. Но все их объединяло одно – литера, у которой в добытых бумагах было разное написание.

 – Ну и? - не понял склонившийся надо мной дух, зависнув в воздухе и в мыслительном процессе.

 – А теперь сравни эту закорючку с вот этими. - Мой палец ткнул сначала в только что выведенную букву и точно такие же, но уже в «чернокнижных записях».

 – Все равно не понимаю, - насторожился дух.

 – Я давно заметила, что мне достался почерк Эви. Ровный, каллиграфический. И даже если я торопилась на лекциях, одни и те же литеры выходили всегда одинаково аккуратно. Чтобы поставить вот такой прямой росчерк, - палец вновь уперся в сомнительную закорючку, - мне нужно об этом специально подумать и заставить руку пойти не по привычному движению. А я не думаю, что, когда делаешь заметки для себя, обращаешь внимание на то, чтобы изменить детали почерка.

 – Ты хочешь сказать…

 – Тот, кто копировал ее почерк, порой то ли уставал, то ли торопился, то ли терял концентрацию. Потому и проскакивали вот эти росчерки, - вынесла я вердикт и, тряхнув листом в воздухе, припечатала: – Это подделка. Старательная, искусная. Но это писала не Эви. Хотя очень похоже. Но кто будет вникать в такие тонкости, когда дело и так уже почти раскрыто… Да и завитушка в бумагах – лишь косвенное доказательство…

 – Но кому это надо?

 – Полагаю, тому же, кто и убил твою настоящую пра- много раз внучку. Думаю, хотели концы в воду. Вдруг бы на допросе она начала упираться, клятвы крови давать, что не виновна…

 – На сканирование памяти согласилась, хотя после него в половине случаев маг становится овощем… – поддакнул полтергейст.

 – А так умерла в постели, - развила я мысль. - Дознаватели могли предположить, что Эви с проклятием чернокнижным сама намудрила и ей прилетел смертельный откат…

 – И… как теперь? - неуверенно спросил призрак.

 – Нужно искать того, кто меня убил. И это явно кто-то, с кем Эви была знакома. Человеку с улицы добыть образцы почерка проблематичнее, чем какой-нибудь подруге. И проще всего это будет сделать на живца.

 – Только не говори, что ты…

 – Да,именно так. Мне нужно будет воскреcнуть. И сделать это так, чтобы меня попытались убить раньше, чем арестовать. Желательно при большом стечении народа. Там, где собираются и аристократы, и простолюдины…

 – Ты сумасшедшая! – то ли потрясенно,то ли восхищенно протянул призрак, когда понял, что я имею в виду турнир драконьих всадников.

 Про него не говорил только ленивый. Событие, на которое собирался весь город. Простолюдины – поглазеть, аристократы – помимо этого ещё и засвидетельствовать свое почтение императору (и попробуй только этого не сделать!). А монарх соревнований не пропускал. Поэтому если где и организовывать провокацию, то только там.

 – Гений звучало бы приятнее. Хотя смысл у обоих вариантов одинаковый, – поправила я, аккуратно складывая бумаги в сумку.

 – Ладно, давай спать, гениальная, а то ты так, бодрствуя, чего доброго, действительно до переворота додумаешься!

 – Конституционной мoнархии, – зевая, отозвалась я исключительно из вредности.

 – Не матерись! – фыркнул дух.

 Я сочла лучшим ответом сонное посапывание и, поудобнее устроившись на подушке, cмежила веки.

 Утром же лекарь, осмотрев мои синяки, заключил, что раз я не померла этой ночью, то и делать мне в палате больше нечего. Лишь поставил на бланке свою размашистую подпись, что, дескать, подательница сего, адептка Громвинд, на ближайшую дюжину дней освобождена от физических нагрузок. Выдал мази, притирания и отпустил с миром.

 Засунула все это богатство в сумку и радостно поспешила прочь: в столовую и на лекции. Центральный двор перед главным корпусом академии, как обычно, поутру был полон адептов и суеты. Не всегда деловой, но однозначно шумной, говорливой, активной. То тут,то там мелькали преподавательские мантии. Кажется, где-то даже промелькнула знакомая рыжая макушка.

 И вдруг посреди этого гвалта разнесся лязг металла, а затем командный голос гаркнул:

 – Именем егo императорского величества приказано арестoвать, - стражник отрывисто произносил каждое слово, а от него в стороны, как вода от волны, разбившейся о гранит, растекались прочь адепты. Да так споро, что вoкруг законников враз образовалось обширное пустое пространство. Так что меж мной и говорившим не осталось никого. Зачитывавший по бумаге приказ кирасир вдруг резко вскинул голову и, посмотрев на оцепеневшую меня, продолжил: – И заточить под стражу для дознания адепт… – тут говоривший кхекнул в кулак, прочищая горло.

 Я напряженно сглотнула. Ледяной ком из страха, злости, неверия прокатился по моему горлу, ухнув куда-то вниз, в район желудка, чтобы оттуда прорасти морозным инеем во все тело. Как меня вычислили? Эви Файрвинд же официально мертва… Все эти мысли пролетели в один миг, а тело, в первую секунду остолбеневшее, напряглось. Я была уже готова рвануть с места – живой не дамся! – как вдруг меж мной и законником выросла фигура.

 Высокая, широкоплечая, до боли знакомая. Вир заслонил меня, будто приготовившись защищать. Словно знал, кто я на самом деле…

 – …адепта Фортира, - продолжил меж тем кирасир, и я не сразу поняла, что речь не обо мне. - Сей чародей обвиняется в поднятии кладбища нынешней ночью. Помимо этого, в святотатстве, как то: краже статуи Ёнока Бесстрашного и водворении ее в трапезную женского монастыря через крышу, разрушении колокольни и похищении главного колокола, - закончил перечисление законник.

 И тут откуда-то сбоку донеслось:

 – П-п-прошу п-п-прощения… – заикаясь, спросил бледный как мел адепт. - А ратушу, колокол и статую – тоже я? Или вы просто перечислили все события этой ночи? Просто кладбище – да, умертвия – тоже мои. А все остальное – не мое!