Освободитель - Александр Прозоров

Такие перешептывания разлагающе действовали на рыцарей из самой Англии, которые тоже начали терять уверенность в том, что смогут вернуться в родное поместье, а не окажутся бездомными скитальцами. Вопросы вроде: «Как мыслишь, за короля до конца?» уже не вызывали удивления и не приводили к дракам.

— И это твои преданные слуги, лорд Уильям? — в раздражении спросил Генрих V, до которого, конечно, дошли слухи о начавшемся брожении.

— Есть ненадежные дворяне, признаю, — виновато склонился лорд Кент. — Однако же на такие вопросы нужно давать ответ, и многие из дворян готовы идти за тобой до конца, не жалея жизни. Честь важнее Иудиных сребренников. Эти дворяне сплачиваются и намерены, если понадобится, своими мечами добиться исполнения твоих приказов. Я подал им мысль повязать запястье белой ленточкой, чтобы отличать своих, самых преданных товарищей, от ненадежных, и держаться ближе к тебе, дабы при необходимости быстро прийти на помощь. Выгляни из палатки, посмотри на лагерь. Ты увидишь, как много тех, кто без колебаний сложит за тебя голову.

Король хмыкнул, прошел ко входу в палатку, чуть отодвинул полог, выглянул в щель. Среди попавшихся на глаза воинов — занятых своими делами, или готовящихся в караул, или стоящих поодаль у ворот лагеря людей — большинство оказалось с ленточками. Где-то четверо из каждых пяти.

— Вот видишь, мой король, — подобрался ближе лорд Кент. — Судите не по словам, а по делам их! Слухи бродят всякие, однако преданных тебе рыцарей куда больше, чем неуверенных.

— Граф Суффолк без ленты? — вдруг громко изумился Генрих.

— Полагаю, мой король, никто просто не рискнул задавать этому герою многих битв подобного вопроса, — тихо засмеялся лорд. — Однако я принес тебе важные известия. От Парижа донесли, герцог Бургундский подступает к его предместьям и готовится начать осаду. С ним три тысячи рыцарей и оруженосцев и пять тысяч ополчения.

— Ты хочешь сказать, я опоздал с наступлением, и теперь бургиньоны пожнут плоды наших побед?

— Я лишь упреждаю о важных событиях, мой король, — поклонился лорд Уильям Кент. — Великий князь Русский и император внезапно объявился в герцогстве Бретань. Многие соглядатаи докладывают, что у него любовная связь с тамошней герцогиней, да и место свое она заняла лишь благодаря его покровительству.

— Бретань?! — резко развернулся Генрих, моментально забыв о лагере и ленточках на руках воинов. — Так близко? С какими силами?

— Сказывают, вторгся, имея всего пять сотен рыцарей. Однако же у Нанта ныне уже больше полутора сотен кораблей его собралось. Они малые, речные, хотя по четыре-шесть пушек на каждом имеется. Русские пушки хороши. А если их около пятисот…

— Если с командой, это еще тысяча мечей, — перемножил король.

— Великий князь тоже объявил, что выступает на Париж. Ныне, полагаю, половину пути уже прошел. Посуху идет, через Вандом и Орлеан, так что корабли ему не в помощь. Сил у него для похода собрано полторы тысячи рыцарей. Пятьсот русских, из свиты, и тысяча местных дворян, что жаждут завоевать его доверие и награду.

— Ты веришь в то, что повелитель огромной империи может отправиться в поход всего с пятнадцатью сотнями рыцарей?!

— Армия великого князя русского исчисляется десятками тысяч немцев, бояр и сарацин. Но все они заняты на юге Франции покорением тамошних графств и герцогств. Посему, мыслю, ему и приходится довольствоваться здесь лишь теми, кого может призвать на месте.

— Полторы тысячи? От Орлеана на Париж… — Глаза короля Генриха столь яро полыхнули огнем, что он даже опустил веки. — Если письму неделя, то через несколько дней он подступит к Орлеану.

* * *

Утонув лицом в волосах шевалье Изабеллы и глубоко втянув нежный аромат розового масла, Егор прошептал:

— Пиши дальше. С большой скорбью приняла я известие о пленении сюзерена вашего, герцога Карла, английскими захватчиками. Сей человек, красивый лицом, умом и знатный происхождением при встрече нашей отнесся ко мне с добротой великой, уберег от смерти и бесчестия…

Руки молодого человека скользнули ей по бокам до бедер, просочились внутрь, заставив женщину резко вздохнуть, потом медленно поползли вверх:

— Ты пиши, пиши… Помня о доброте герцога, считаю для себя обязательным с дозволения Великого князя Русского и императора, патрона французского короля взять под покровительство свое владения Карла Орлеанского с сего дня и до часа его возвращения, и не допустить их захвата подлыми злоумышленниками. Во исполнение сего обязуюсь оказывать помощь ратную городу Орлеану, буде возникнет для него военная опасность. А во избежание подозрений в моем посягательстве на владения герцога, обязуюсь не вводить своих войск в пределы города, не допускать ввод туда войск великого князя и обещаю посещать город токмо как гость, равно как и слуг своих направлять в него лишь гостями… Чего остановилась?

Ладони князя приняли в себя ее весомые груди, слегка сжали, пощекотав подушечками пальцев заострившиеся соски.

— Пишу… — скрипнула зубами воительница и снова макнула перо в чернильницу.

— Также обязуюсь чтить подаренные Орлеану вольности и свободы и никогда ничем на них не посягать… — Пальцы Вожникова добрались до ее шеи и подбородка. — Во исполнение сего предлагаю магистрату Орлеана составить хартию имеющихся вольностей и прибыть в лагерь великого князя для их внесения в договор о покровительстве и его подписания…

— Подписания… — шепотом повторила женщина. — Все… Теперь ты можешь сказать, зачем все это надо?

— Зачем воевать за то, что можно взять на халяву? Герцог Орлеанский нам вроде как друг, горожане его любят. Ради сохранения своих вольностей и его титула покровительство примут обязательно, шанса не упустят. Тут ведь защита не только от соседей, но и от нас самих тоже записана. Мы с этого, конечно, ничего не получим. Но зато и никто другой тоже. Ни людей, ни денег Орлеан им теперь не даст. А минус две тысячи у врага — это плюс те же две у тебя. За такое и приплатить не жалко.

— Я не о том, — сглатывая, прошептала Изабелла. — Я о том, почему нужно было писать это письмо обнаженной?

— Потому что без одежды ты нравишься мне намного больше, — рассмеялся Егор, закрыл ей рот поцелуем, тут же подхватил на руки и понес в постель.

Это были редкостные дни, когда именно великий князь и император никуда не спешил, предаваясь неторопливой неге и наслаждениям — в то время как огромный мир вокруг выворачивался, менялся, спешил, крутился и преобразовывался.

Русские армии стремительно продвигались по дорогам Бургундии сразу с трех направлений, захватывая город за городом и селение за селением. Французские дворяне, туда вступившие, выросли в южных районах, во владениях арманьяков — а потому к бургиньонам вообще и бургундцам в частности никакого сочувствия не испытывали. Власть-то, может, и сменилась — да воспитание в умах оставалось прежним.

В преддверии осени татары стали откатываться в родные пределы, быстро снимая с половины страны свою частую сеть, освобождая ее, возвращая к прежним порядкам. Теперь, при отступлении, расслабившимся сервам досталось изрядно — и немало их сыновей и дочерей убежало на арканах в далекие неведомые края прислуживать новым хозяевам. Невольничьи рынки обширны, и путь иных завершился в далекой Индии, в Китае, а то и вовсе в Корее, где они вызывали любопытство местных жителей странной белой кожей и широко распахнутыми, словно в приступе ненависти, глазами.