Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Жнец здесь. Я не слышу его мыслей — с Ташем тоже никогда не мог, — но ощущаю его так, как это неловко-близко. Его чувства все здесь, если захочу воспользоваться.

«Ничего не делай, что могло бы привлечь к нам внимание. Оставайся на месте.» Я выдавливаю слова шёпотом. Дёргаю руку прочь, едва сказав их. Отшатываюсь назад, страх угрожает сосредоточенности, пока жду со стучащей кровью и затаённым дыханием — нет ли знаков, что попытка не удалась.

Жнец просто стоит. Неподвижно.

Я выдыхаю. Ты всё ещё связан с остальными Собирателями? Кивни, если да. Я думаю эти слова, как будто произношу их вслух. Представляю, что направляю их мысленному образу существа. Посылать такие невербальные команды ясными мыслями труднее. Но разумно.

Оно кивает.

У тебя есть имя? Скажи тихо, если есть. Знать, иметь слово, которое иунктий считает собой, кажется, помогает.

Оно раскрывает рот, и вырывается слабый, дрожащий стон. Я сжимаю кулаки. Не могу рисковать и смотреть, но похоже, что у него нет языка.

Затем, к моему осторожному изумлению, оно использует своё горящее обсидиановое лезвие, чтобы осветить что-то на затылке. Татуировка. Аккуратная, маленькая и чёрная. Я смотрю пристальнее.

Дуодецим — твоё имя? Я морщусь, когда оно кивает. Написано словом, а не цифрой, но на ветусианском это означает «двенадцать». Сомневаюсь, что это имя при рождении. Проверь несколько следующих гробниц, не глядя на меня, Дуодецим. Делай это как можно медленнее, не вызывая подозрений. Я не могу рисковать тем, что оно взглянет на нас — вдруг Ка наблюдает через его глаза.

Я жду, пока Дуодецим послушно не отойдёт, и только потом шепчу в возобновившуюся темноту. — Сработало.

Силуэты Каэрора и Таша появляются из-за саркофага, и я скорее ощущаю, чем слышу возбуждение друга, когда он сжимает моё плечо в порыве радостного торжества. — Отлично сделано.

— Теперь нам просто нужно, чтобы вы двое были в безопасности. Я мог бы велеть Жнецу отвлечь остальных у входа в сад, уманить их, чтобы вы могли…

— Нет. — Каэрор прерывает меня мягко. Существо в соседней гробнице заканчивает проверку быстрее, чем мне хотелось бы, и выходит — алый свет на миг обдаёт нас, пока оно переходит к следующей. Выражение лица Каэрора напряжённо, но решительно, когда темнота снова поглощает его. — Слишком рискованно. Они поймут, что что-то не так, а твоё проникновение в Дуат слишком важно.

— Тогда что?

— У меня есть идея, но времени на объяснения нет. Каждая секунда промедления — это секунда, когда остальные Собиратели могут заметить, что этого не хватает. — Он снимает Витаэриум с руки и вкладывает мне в ладонь. — Тебе это понадобится.

Я отталкиваю его руку. — Тебе тоже.

— За садом есть пара запасных. И если я не попаду туда в течение следующего часа, то всё равно умру. Но если ты хочешь пережить то, что задумал…

Я колеблюсь, разрываясь между желанием возразить и раздражением от понимания, что не могу. Прячу его Витаэриум вместе со своим, пристегнув оба к бедру, и вздрагиваю от нового прилива силы. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Мне достался лучший жребий, чем тебе. — Он смеётся дрожащим смехом. Такой же напуганный, как и я. Его болезненная усмешка снова на миг окрашивается алым, когда Жнец скользит к следующей гробнице. — И Вис? То, что ты собираешься сделать? Это единственное, что имеет значение. У тебя есть шанс спасти людей, которых мы любим. У тебя есть шанс спасти миры, и если бы мне пришлось выбирать, кому доверить эту ответственность, — это был бы ты.

Он обнимает меня — коротко и крепко, — затем резко отрывается и уходит вместе с Тошем в темноту Кабра.

Я остаюсь один в тенистой арке, и хотя знаю, что должен делать дальше, страх сковывает меня.

Обещанная боль нередко хуже самой боли — говаривала мать. Тягостное предчувствие заставляет меня колебаться; алый свет то разгорается, то гаснет — Дуодецим снова переходит дальше. Похоже, у меня не так много времени, прежде чем его отсутствие станет подозрительным.

Я отступаю в гробницу. Сосредотачиваюсь на связи в своём сознании.

Вернись и снова обыщи первую гробницу, Дуодецим. Я приседаю за саркофагом. Ищи тщательно, и когда найдёшь меня, веди себя, как обычно, но нанеси удар так, чтобы я выжил. Постарайся сделать так, чтобы любому наблюдателю казалось, будто ты меня убил. Я мысленно указываю нужное место на груди. Минуя лёгкие и артерии. Не слишком очевидно далеко от сердца. Затем положи меня к остальным телам, а когда придёт время, позаботься о том, чтобы доставить меня в Дуат живым.

Проходят секунды. Потом алый свет вползает в комнату. Крадётся по камню. Я ещё глубже вжимаюсь в тень саркофага, вопреки самому себе. Во рту пересохло. Дыхание мучительно прерывисто. Я живу в кошмаре, от которого нет пробуждения.

Жнец заполняет всё моё поле зрения, его алые клинки слепят. Я пятюсь. Яростно сдерживаю порыв передумать — велеть ему просто уйти и надеяться, что найду другой путь. Каэрор ушёл, все остальные здесь мертвы. Это мой единственный шанс не только попасть в Дуат, но и выжить.

Оно делает шаг вперёд, я выставляю руки в инстинктивной защите; оно отбивает их, прорезая глубоко, оставляя жгучие раны поперёк рук — такие же, как у тех, кого я видел раньше.

Потом оно поднимает гранитный клинок и плавным, стремительным движением пронзает им меня.

Я изо всех сил стараюсь не дать себе волю, и всё же вырывается мучительный, потрясённый крик. Огонь пульсирует в груди. Я ощущаю кровь — прикусил язык, — и сдавливаю звук до тихого стона. Настоящая паника застилает разум вместе с болью. Это не сработает. Это не сработает.

Меня поднимают на пронзившем клинке; лезвие режет глубже, и с губ срывается тихий стон. Каждый мускул кричит против инстинкта свернуться, сместиться и попытаться облегчить вред, который причиняет клинок. Но я делаю всё возможное, чтобы принудить себя к неподвижности. Делаю дрожащий, поверхностный вдох — хотя даже он позволяет острой кромке камня вырезать новые борозды в плоти. Боль никуда не ушла, но на неё что-то наступает. Она не утихает — её заглушает нахлынувший поток свежей жизненной силы, что течёт из клинка в меня. Сквозь меня. Скапливается вокруг раны и запечатывает её как может. Самая страшная агония вдруг отступает, хотя жжение остаётся мучительно ощутимым.

Я позволяю себе обмякнуть. Дай мне видеть твоими глазами, Дуодецим.

Тошнотворный рывок зрения — разрыв