Тени Авалона - Алексей Олейников

Арвет показал рисунок.

Мягкие холмы, обрывистая линия утеса, облака и чайки. Ничего необычного.

– Зачем люди рисуют, когда есть фотоаппараты?

– Ни один фотоаппарат не увидит того, что видит человек. Фотография – это застывший свет, комбинация электронов на карте памяти. А картина несет след того, кто ее нарисовал, она светит светом самого художника. Портреты, марины, пейзажи, натюрморты – это слова и фразы художника, его алфавит – краски.

Это как ясный взор, только у каждого художника он свой, и никто, кроме него, не сможет написать картину именно так. Иначе – смогут, но вот так, как видит он, и увидеть то, что видит он, – не смогут. Понимаешь? Рисунок – зеркало для художника, только зеркало, которое меняется само.

– Ты же не учился рисованию? Почему так уверен?

– Учился немного, – Арвет прищурил глаз, поглядел на вид, потом на рисунок. – Но это неважно, учился ты или нет. Важно, кем ты себя сам считаешь. Я раньше не понимал, а теперь вот понял…

Он повернулся:

– Пока плыл сюда, на Авалон, думал. Я все никак не мог понять, кто я.

Дженни улыбнулась:

– Ты Арвет Андерсен, внук шаманки Элвы…

– Да, шаман, прошедший посвящение старика Мяндаша. Я скачу по небу на солнечном олене и держу в руке железное перо. Но еще я – служка в церкви Святого Олафа, а еще – сын своей мамы и своего отца. Так кто я на самом деле?

– Ты тот, кто спас меня. Кто всегда спасал меня и приходил за мной. Даже туда, куда не мог прийти.

– Для тебя я такой. Но для себя кто я есть? Что я значу, что я могу? Раньше я не сомневался, жизнь была как прямая дорога. А теперь все…

– …как в тумане, – закончила она. – Все непонятно. Это я виновата. Во всем, что происходит, во всем виновата я! Люди гибнут, судьбы ломаются, жизнь летит под откос. Если бы я не открыла ту дурацкую клетку, ничего бы не было!

Дженни, видно, посмотрела прямо на солнце, оттого глаза заслезились.

– Есть и хорошие вещи.

– Какие?!

– Я снова начал рисовать, – улыбнулся саам. – Думал, совсем бросил. А после похода в мертвый город как прорвало. Всегда есть хорошие вещи, во всем.

– С тех пор, как ты приплыл, мы почти и не были вместе вот так, как сейчас, – вздохнула Дженни. – Все на бегу, все время спасаю или спасаюсь. Нет времени, чтобы просто посидеть на ветру, поглядеть на море. Всегда должно быть время поглядеть на море.

Арвет протянул набросок.

– Уже закончил?

Картина не изменилась, только в углу выросла башенка, на которой можно было различить две маленькие фигурки.

– Допустим… Если все картины о чем-то говорят, тогда о чем твой рисунок?

Арвет задумался:

– О свободе. Об одиночестве. О готовности к молитве.

– Ты до сих пор веришь в Бога?

– А что поменялось? – Арвет пожал плечами. – Оттого что я стал шаманом, с Богом ничего не случилось.

Девушка только руками развела:

– Вот упертый!

Она встала, уперла кулаки в бока:

– Эй, Бог! Ты там, наверху! Если ты там, всемогущий и всеведущий, скажи – зачем все это?

– Джен, он так не ответит, – мягко сказал Арвет.

– Да он вообще не ответит! – Дженни начала кипятиться. – Это же глупо – полагаться на какого-то всемогущего дядю, который решит твои проблемы. Если он есть, как допустил, чтобы маму унесли в Тартар? Чтобы Марко лишился половины жизни? Чтобы погиб город и весь Магус Дьюлы?

– Джен…

– Каким жестоким надо быть, чтобы ничего не делать, когда на войне гибнут дети?!

– Или Бог садист, или его нет, – перебил ее Арвет. – В любом случае, молиться ему бессмысленно. Так?

– Пусть он ответит, если есть! – не сдавалась Дженни. – Сам подумай, сколько мы всего видели, а Бог на глаза не попадался.

Зачем смерть, Бог?! Зачем ты всех убиваешь, Бог? Что мы тебе сделали?!

Ее знобило, сердце колотилось сильно-сильно и хотелось плакать. Этот мертвый город она не забудет никогда.

Арвет встал, обнял ее.

Стало немного теплее.

– Думаешь, мне бы не хотелось, чтобы он был? – сердито сказала Дженни. – Тебе плохо – помолился, и легче стало, наверное. А мне куда идти?

– Ко мне, – серьезно сказал Арвет.

Его дыхание грело затылок, и мурашки ползли по шее, и Дженни хотелось стоять так вечно, и уже не спорить, а просто слушать море.

– Завидую я, – буркнула она, остывая. – Ты со своим Богом как в шубе на морозе. А я голышом.

– А может, он не садист, – сказал Арвет. – Может, он слишком любит людей.

– Любит?! – Дженни аж задохнулась. – Как же он может стоять в стороне, если убивают ребенка?!

– Один раз вмешаешься – придется вмешиваться всегда и везде. Нельзя спасти в одном месте, а в другом уберечь, придется спасать еще и еще. И тогда что останется от свободы человека? Мы будем просто игрушками в его руках. А ты представь, каково это – мочь все, и видеть, и понимать всех людей и их поступки, любить всех и при этом добровольно ограничить свое всемогущество ради свободы всех. Ты подумай, какая это мука.

Дженни недовольно засопела. Она все равно была не согласна – нельзя, нельзя допускать зла! Но понимала, что этот спор сейчас можно закончить только ссорой.

А ссориться она не хотела. Она хотела стоять вместе с ним.

– Арви?

– Чего?

– Я бы не хотела никого спасать, – шепнула она. – Хотя бы годик.

Юноша положил подбородок ей на плечо.

– Смотри – закат. Каждый вечер солнце опускается в бездну, и где гарантия, что вернется? Но оно проходит круг и восходит снова. Раз за разом. Просто делает, что должно. Лучше быть, как солнце…

– Смешной ты. Солнце – огромный шар газа. И это мы вокруг него вращаемся.

– Тем более, – с жаром возразил он. – Ты подумай – болтается в черном космосе, одно, в компании каких-то мелких камешков. И ведь не устает, светит. Если бы я стал пастором, то вместо проповедей рисовал бы картины.

Дженни хихикнула:

– Представляю зрелище – все собрались послушать слово святого отца, а тут ты на треноге выносишь холст. И сдергиваешь покрывало.

– А что? Я слыхивал проповеди и хуже.

– Арви, Арви, ну зачем ты приплыл, глупый ты саам.

– Чтобы тебе было кого шпынять, разумеется.