Мерзкий старикашка - Сэй Алек

Едва успели. Слуги уже затворяли двери Совета, когда их остановила могучая длань Железной Руки.

— Что вы себе позволяете, Латмур, князь Девяти Столбов? — раздался изнутри чей-то возмущенный голос.

— Прошу извинить меня, владетельные. — Капитан посторонился, Касец занял место у противоположного косяка, и в зал прошествовала Валисса.

Безумно очаровательная в складчатом зеленом платье с декольте, незначительным числом неброских, но изящных украшений, миниатюрным кинжальчиком на поясе, с княжеской диадемой на гордо посаженной голове…

И такую женщину мой племянник считал лишь приложением к княжеству и фабрикой по производству наследников?! Он заслужил свою участь тысячу раз!

— Валисса, княгиня Шехамы, прибыла на Совет! — возгласил заранее проинструктированный Латмуром церемониймейстер.

На какое-то мгновение в зале Совета повисла тишина, быстро сменившаяся нарастающим ропотом на тему: «И чего здесь понадобилось этой… вдове?»

Шум нарастал и нарастал, но в крики и топанье ногами не перешел — кажется, князья оказались воспитаны лучше, нежели я себе это представлял, а возможно, их несколько охолонила горделивая поза и насмешливая, но презрительная усмешка царевны, то высокомерное спокойствие, с которым она встречала зарождающуюся бурю негодования владетельных.

Я прям даже залюбовался.

Наконец, когда возмущение князей достигло своего апогея, Латмур Железная Рука подал знак церемониймейстеру, тот снова громыхнул своим жезлом с колокольчиками и возгласил:

— Лисапет, царевич из рода Крылатых Ежей, прибыл на Совет, дабы заявить о своих правах!

И вот тут повисла гробовая тишина.

Я вошел в зал не быстро и не медленно, стараясь демонстрировать полное спокойствие, не сутулясь, но и бравого орла из себя не изображая, негромко постукивая посохом по каменным плитам пола. Встал рядом с Валиссой. Огляделся. Давненько я здесь не был.

Собственно, в молодости Лисапета сюда заносило всего пару раз, причем на заседание — лишь однажды, когда царь Лендед, следуя вековой традиции, представлял князьям своего достигшего совершенных лет сына. И еще раз, за три месяца до этого, царевич увлек в обычно пустующее помещение дворцовую служанку со вполне понятной целью.

Зал практически не изменился, насколько могу помнить. Трапециевидный, широкий у входа, он постепенно сужался до двенадцати-тринадцати локтей на противоположной стороне, где, на некотором возвышении, стоял пустующий ныне трон, на сиденье которого сейчас лежит царская корона. Справа от трона высокое кресло — место для царевича. Когда я уезжал в обитель Святого Солнца, их там было два.

Слева, чуть подальше, развернутое к трону полубоком, — еще одно кресло, место примаса. Вон он там, расселся в раззолоченном одеянии первосвященника.

Вдоль стен — кресла князей, по восемнадцать штук с каждой стороны, с изящными полукруглыми кафедрами-рострами из резного дерева перед ними, дабы каждый выступающий в Совете был виден всем присутствующим.

Одно кресло, между князьями Хатикани и Софенине, пустует. Неудивительно — линия князей Аршакии прервалась еще при моем деде.

Яркий свет из высоко расположенных окон в правой стене лился в зал. В это время тут всегда светло — недаром заседания всегда начинают в полдень. А если князья засидятся или просто в случае непогоды, можно зажечь трехногие бронзовые канделябры, что стоят между креслами.

Моего появления ждали. Сразу видно, что ждали — смотрят все испытующе, внимательно, что это за царевич-то у нас тут такой выискался? Настороженно, но без удивления. Еще бы, за сутки, что я провел в Аарте, все о моем прибытии успели узнать. И косточки мне перемыть — тоже.

— Меня зовут Лисапет, я сын Лендеда и брат Кагена, царей Ашшории, и пришел заявить о своем праве на корону и трон. — Говорить очень громко не требовалось, в зале прекрасная акустика.

— Шовет рашшмотрит твое шаявление, шаревищь, — ответил главный министр, с трудом поднявшись.

— Рассмотрит? — Я позволил себе откровенно язвительную усмешку. — Как же вы будете судить о моих правах, если свои же не чтите? Отчего моя невестка стоит здесь, у порога? Разве не венчалась она княгиней Шехамы? Разве не это княжество было ее приданым, которое после смерти мужа должно возвратить вдове? И разве теперь не обязана она участвовать в Совете наравне со всеми прочими князьями?

— Этого еще не хватало… — раздался чей-то голос.

— А ведь прав царевич! — запальчиво воскликнул в ответ молодой, лет тринадцати, здоровущий парень, вскакивая с места.

Благородное собрание сдержанно зашумело.

— Шядь, княщь Лекшик! — махнул рукой Тонай Старый. — И вы помолщите вше! Вопрош щерьешный, такие долшно примашу толковать — на то его в Шовет и шовут вшегда.

Собрание успокоилось — и из уважения к летам главного министра, да и просто было интересно, как Йожадату выкручиваться станет. Его влияние на Кагена в последний год правления заметно выросло, тот даже поручил первосвященнику позаботиться о воспитании внуков, и любви между ним и Валиссой это никак не способствовало.

— Ты прав, кому как не ему судить об этом, — невозмутимо ответил я. — Уверен, что он подтвердит мои слова и защитит права несчастной вдовы, к вящей славе Святого Солнца.

Начавший уже подниматься Йожадату чуть не запутался в своей фиолетовой мантии от такого неприкрытого указания на то, что я рассчитываю на решение в пользу Валиссы, а не для виду кочевряжусь. У нас не дикая Османская империя, даже перед тем, как удавить нежелательную родственницу, царь должен соблюсти определенный политес, и с именами святых да богов в этих делах шутить не принято. Даже просто их упоминать.

Примас выпрямился. Крепкий мужик, нестарый еще, не худышка, но и не толстячок, русая коса до пояса, седины почти и нету.

— Кхм. — Примас смерил меня долгим взглядом. — Законы нам от богов дадены, святыми отшлифованы, и не почитающий законы не почитает и богов.

Голос гулкий, располагающий, таким проповеди с амвона хорошо читать.

— Идущий против закона идет против святых, и нет ему прошения.

Ну что же, начало многообещающее. Каков же будет конец?

— Истинно сказано, что как лошадь нуждается в руке всадника, ее направляющей, подобно и женщина, существо слабое, нуждается в опеке мужчин своего рода, как в персте указующем и защитниках. Солнце же завещал заботу о сиротах да вдовах, коим не на кого опереться, и с братьями своими установил, что приданое, кое принесет жена в дом мужа своего, надлежит ей возвратить, коли переживет та защитника своего и кормильца, дабы было ей чем укрыться от холода и питаться в нужде. — Эк его на проповедь-то расколбасило. Профессиональная деформация, не иначе. — Сироты же наследуют за отцом, кроме десятины вдовьей доли, кою положено ей дать за ласку и заботу, что проявляла она к почившему супругу.