Затерянные в Полынье - Александр Трапезников

В одиннадцать часов я отправился на похороны тетушки Краб. Не мог не пойти, потому что должен был отдать последнюю дань памяти этой милой женщине, доброй и бесхитростной, чье лицо, образ были для меня словно путеводной звездой с первого же дня моего пребывания здесь. Она встретила меня как родного, и я должен был проводить ее так же.

Народу на кладбище собралось много, я даже не предполагал, что у тетушки Краб столько близких людей, пожелавших проститься с ней. Тут же была вырыта еще одна могила – для женщины, зарубленной маньяком. Две жертвы бессмысленного убийства отныне будут покоиться рядом. И души их, также вместе, полетят в горние выси, возможно простив своим убийцам все. А теперь здесь предстоит вырыть новую могилу, третью – для Николая Комочкова. И его жизненный путь окончился тут, в не ведомой никому деревне, едва ли нанесенной даже на районные карты.

Предполагал ли он когда-нибудь такую нелепую и внезапную кончину от удара мечом? Его жизнь оборвалась на самом взлете, хотя всякая смерть настигает убегающего от нее человека именно тогда, когда он думает, что уже спасся. Нет долгих и коротких жизней, есть завершенный цикл, единый по времени для всех. Младенец, умерший на десятый день, или старик, доживший до девяноста лет, похожи друг на друга, как близнецы: оба они явились в этот мир, чтобы прокричать что-то свое, а поняли мы их или нет, для них обоих не так уж и важно. Главное, что эти крики не утихают, они наполняют воздух, кружась во Вселенной, и мир без них беден и пуст. Так было и так будет всегда.

Отец Владимир прочитал заупокойные молитвы, а голос его был тих и печален, лишь ветер шевелил светлые длинные волосы. Я заметил рядом с ним Аленушку, которая не отходила от отца ни на шаг. Потом оба гроба опустили в темные ямы, разинувшие свои пасти. Ермольник и его ребята стали забрасывать могилы землей. Вот и все, прощай, тетушка Краб! Я отомщу и за тебя, и за Николая, и за всех остальных, убитых здесь. Я готов к этому.

Здесь, на кладбище, я почувствовал в себе какую-то новую силу, излившуюся на меня с ясного, открытого неба, словно меня подвели к чудодейственному источнику и я напился живой воды, обретя решимость и желание принять бой, вступить в тот поединок, о котором мне толковала ночью Валерия.

По дороге назад я подошел к отцу Владимиру и сказал ему, что ночью произошло еще одно убийство, на сей раз в моем доме. Он перекрестился, вздохнув столь тяжко, словно принимал на себя все грехи покойного Николая.

– Когда вы сможете отслужить панихиду? – спросил я.

– Завтра вечером, – произнес он.

– Мы перенесем его в церковь. И подготовим все к похоронам. Скажите, какой зверь вырвался здесь из клетки?

– Тот, который прячется внутри каждого из нас, – отозвался он, положив руку на голову Аленушке. – Тот, кто борется в душе и сердце с богом. Сейчас он пока побеждает. Изрыгает скверну и смеется над нами. Но ему все равно не победить. Не одолеть в святом поединке.

Я вернулся домой, где в зале, за столом, в тишине и молчании сидели все мои друзья. Все, кроме Комочкова.

– Сейчас придет Раструбов, – сказала Милена, – и Ксения отправится с ним. Пожелаем ей удачи.

– Через три дня я вернусь, – добавила Ксюша. – И тогда пекарь выведет Машу и Сеню. А ты, ты не передумала? – Ее вопрос был обращен к Милене. Та отрицательно покачала головой. – Как знаешь…

– А вот и наш булочник, – хмуро произнес Марков.

Раструбов заглянул в дверь и грубовато спросил:

– Ну что, дамочка, готова? Пошли.

Мы вышли все вместе и проводили Ксению до самого болота. Пекарь насмешливо посматривал на нас.

– Не боись! – приговаривал он. – Доведу в целости и сохранности. Это вроде экскурсии. Хотя и с острыми ощущениями.

Потом мы смотрели, как они прыгают по кочкам, опираясь на длинные шесты и удаляясь все дальше и дальше. Ксения повернула к нам свое бледное лицо и слабо взмахнула рукой, словно прощаясь или прося прощения. И вот уже ее фигурка растворилась в лучах солнца. А я почему-то внезапно с острой болью подумал, что больше никогда ее не увижу. Милена же произнесла мою мысль вслух. Три ее слова прозвучали как лопнувшие в воздухе струны:

– Она не вернется.