Голос ночной птицы - Роберт МакКаммон

— Чего же он ждет? Если я все равно буду гореть, зачем тогда свидетели?

— Магистрат хочет дать вам возможность ответить на обвинения. Это правила соответствующей процедуры.

— К черту процедуру! — огрызнулась Рэйчел и встала. — К черту обвинения! Это все ложь!

— Грубости не улучшат вашего положения, — спокойно сказал Мэтью. — Я бы предложил вам от них воздержаться.

— А что улучшит? — вопросила она, подходя к решетке. — Упасть на колени и просить прощения за преступления, которых я не совершала? Подписать передачу земли моего мужа и всего своего имущества и поклясться на Библии, что никогда более не буду наводить порчу на жителей Фаунт-Рояла? Ответьте мне! Чем я могу спасти свою жизнь?

Хороший был вопрос. Настолько хороший, что у Мэтью не оказалось на него ответа. Лучший, что он смог найти, был такой:

— Всегда есть какая-то надежда.

— Ах, надежда! — желчно произнесла Рэйчел. Ее пальцы обернулись вокруг прутьев решетки. — Может, вы и не шпион, но вы лжец, и сами это знаете. Для меня надежды нет. И не было никогда с того утра, как меня выволокли из моего дома. Меня казнят за преступления, которых я не совершала, а убийца моего мужа останется на свободе. Где тут надежда?

— Эй, там! Тихо!

Это Ганнибал Грин подал гулкий голос от входа. Он вошел в тюрьму, неся в руке фонарь, и за ним брела грязная и оборванная личность, которую Мэтью видел в последний раз при свете горящего дома. У Гвинетта Линча висел на боку мешок для крыс, сумка из коровьей шкуры через плечо и остроконечная палка в руке.

— Привел вам компанию, — пророкотал Грин. — Малость почистит эту дыру.

Рэйчел не ответила. Сжав губы, она вернулась на свою скамейку и села, накрыв голову и лицо капюшоном.

— Где будете работать? — спросил Грин у крысолова, и Линч показал рукой на камеру напротив Мэтью.

Он вошел внутрь и ногой разгреб на полу грязную солому, освобождая небольшой круг. Потом полез в карман штанов, вытащил оттуда и бросил на пол горсть кукурузных зерен. Снова рука его исчезла в кармане, и к зернышкам присоединились кусочки картофеля. Из сумки Линч достал деревянную банку, а из нее вытряхнул какой-то порошок по периметру круга. Тот же коричневый порошок он рассыпал повсюду по соломе и у основания стен.

— Я вам нужен буду? — спросил Грин.

Линч покачал головой:

— Могу застрять.

— Тогда вот вам ключи. Запрете, когда кончите. Не забудьте фонарь потушить.

Произошла передача ключей, и Грин вышел. Линч еще натряс коричневого порошка в солому, проведя дорожки от углов стен до круга.

— Что это? — осведомился Мэтью. — Какой-то яд?

— В основном толченый сахар, — ответил Линч. — И чуточка опиума. От него крысы балдеют, медленные становятся. — Он закрыл крышку деревянной банки и сунул ее в сумку. — А что? Хочешь мою работу перехватить?

— Пожалуй, нет.

Линч ухмыльнулся. Он прислушался к писку и визгу крыс, которые явно учуяли запах предложенного угощения.

Линч надел свои замшевые перчатки, потом привычным движением снял кусок дерева, закрывавший лезвие на конце палки. Из сумки он достал какое-то пугающее приспособление с пятью кривыми лезвиями, похожими на небольшие когти, и прикрутил к концу палки. Два металлических зажима с силой вошли в пазы, закрепив страшное устройство, и Линч поглядел на него с заметной гордостью.

— Видал такую штуку, пацан? — спросил он. — Я их этим могу по две-три за раз брать. Сам придумал.

— Искусное устройство, ничего не скажешь.

— Полезное устройство, — поправил Линч. — Хейзелтон для меня его сделал. Изобретательный мужик, когда дает себе труд шевелить мозгами.

Он наклонил голову, прислушиваясь к шорохам в углу.

— Во, послушай! Дерутся за свою последнюю жрачку! — Ухмылка его стала шире. — Эй, ведьма! — позвал он Рэйчел. — Покувыркаемся, пока тебя не сожгли?

Она не удостоила его даже малейшим движением.

— Подберись к ней поближе, мальчик, и штуку свою выставь. Может, она тебе ее пососет.

Он расхохотался, когда Мэтью густо покраснел, а потом подтянул скамейку, бывшую в камере, поближе к расчищенному кругу. Поставив ее так, чтобы ему было удобно, Линч вышел взять с крюка фонарь и вернулся с ним в камеру. Фонарь он поставил в нескольких футах от круга, потом сел на скамью, скрестив под ней ноги и обеими руками держа свою острогу с пятью лезвиями.

— Теперь уже недолго, — объявил он. — Они распробовали вкус этой сладкой дури.

Мэтью видел, как блестят при свете фонаря светло-серые глаза крысолова. Такие ледяные глаза подошли бы больше призраку, нежели человеку. Линч снова заговорил — тихим, низким, почти певучим голосом:

— Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки!

Он повторил это еще два раза, каждый раз тише и больше напевая, чем говоря.

И тут действительно здоровенная черная крыса вошла в круг смерти. Она понюхала кусок картошки, подергивая хвостом, потом схватила зубами кукурузное зернышко и бросилась снова в темноту.

— Выходите, выходите, выходите, детки, — пел Линч почти шепотом. Он вглядывался в круг, ожидая, чтобы крысы вышли туда, где ему будет видно. — Выходите, выходите, кушайте конфетки.

Появилась еще одна крыса, схватила кукурузное зерно и бросилась наутек. Но следующая крыса, вошедшая в круг, двигалась медленнее, и Мэтью понял, что это действует подслащенный опиум Линча. Одурманенная крыса пожевала кусок картошки, потом встала на задние лапы, уставившись на свечу в фонаре как на свет небесный.

Линч оказался быстр. Палка мелькнула размытой полосой, раздался высокий визг наколотой крысы. Линч тут же сломал зверьку шею, потом снял труп с лезвия и бросил в мешок. Все это заняло меньше секунды, и снова Линч сидел с палкой наготове и тихо напевал:

— Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки…

В следующую минуту Мэтью стал свидетелем еще двух казней и одного близкого промаха. Линч хоть и мерзкий тип, но свое дело знает, подумал он.

Крысы, входящие в круг, теперь проявляли все признаки летаргии. Пир на сахаре с опиумом явным образом притупил у них инстинкт самосохранения. Очень у немногих хватило быстроты уйти от ножей Линча, и почти все они погибали, не успев даже повернуться. Некоторые умирали в таком изумлении, что даже не пискнули, когда их пронзало лезвие.

После двадцати или больше казней в кругу накопилось прилично крысиной крови, но грызуны все шли и шли, слишком одурманенные, чтобы устрашиться такой угрозы. Время от времени Линч повторял все так же нараспев свои стишки насчет деток и конфеток, но бойня была такой простой, что это казалось лишней тратой дыхания. Обрушивался конец палки, и редко Линч ошибался с прицелом. Вскоре крысолов бил их уже по две за раз.