Механизм Времени - Андрей Валентинов

– Бей!

Чертова дюжина опоздала. Гвардейцы уже теснили «блузников» к ближайшей стене. Ружья молчали – у восставших кончились заряды, да и «синяки» предпочитали орудовать штыками. В первые часы восстания с пленниками еще пытались разбираться. К вечеру начались расстрелы; сегодня тех, кто сдавался, без лишних церемоний закалывали на месте.

Офицер наступил на упавшее знамя, взмахнул саблей:

– Сопротивление бесполезно!

– Вперед! – ответил на бегу Огюст Шевалье.

Все оказалось проще, чем думалось. Даже когда довелось всадить багинет в спину, обтянутую мундиром, почерневшим от пота. Лезвие скользнуло по ребрам. Огюст поморщился – и ударил вновь, наверняка. Добивать не пришлось. Еще один сам наскочил на клинок – оступился на краю перевернутого экипажа, качнулся, упал...

В лицо плеснуло кровью. Шевалье прикинул, осталась ли вода во фляге, оттолкнул ногой бьющееся, вопящее тело, забрался повыше – и с изумлением понял, что бой кончился. Уцелевшие гвардейцы драпали во все лопатки. На мостовой сиротливо распласталось знамя – черное?! – нет, трехцветное, с золотым шитьем.

Радость сгинула, едва родившись. Национальная гвардия – не линейные полки. Невелика честь – распугать пригородных лавочников. Большинство «синих» дралось впервые. Будь на баррикаде порох, защитники управились бы без всякой подмоги.

Он потер ушибленный бок, склонился к мертвому офицеру. Сабля? – нет, сабля нам ни к чему. Зато пистолет и пороховница очень пригодятся. Надо дать команду подобрать брошенные патронташи, пока не завертелось по новой.

Рядом с трупом лежал умирающий – свой.

– Шевалье? Ты?!

Русая борода-эспаньолка, густые усы. Эполеты нашиты на темный сюртук, красная кокарда – на щегольский «цилиндр». «Ко всем республиканцам...» Письмо Эвариста Галуа, писанное накануне дуэли, адресовалось Н. Л. и В. Д. Вот он, Виктор Делоне, член Директории Общества.

Командир.

– Баррикада Сен-Дени погибла, Виктор.

– Баррикада Обри-ле-Буше погибнет, Огюст. Ты успел к финалу.

Черный стяг опять взмыл над обреченными людьми. Ветер стих, ткань повисла, как траурная гардина. Трофейный порох роздан, сосчитаны пули; убитых отнесли в сторону, раненым дали хлебнуть вина.

Враг медлил.

Синие мундиры опасливо жались к дальнему концу улицы. Обожглись, неохота помирать под завязку. Смолк вдали орудийный гром. Лишь изредка тишину разрывали редкие залпы. Там не воевали – расстреливали.

Восстание подавлено.

– Жаль, не увижу, чем дело кончится. Гвозди Иисусовы! Победим же мы когда-нибудь!..

В голосе Виктора Делоне – обида. Со стороны казалось, что командир спорит с невидимкой-Смертью. Держится из последних сил. Упрашивает: отойди, отмерь новый срок, до победы. Нет, отвечает Костлявая. Времени – нет. До победы не дожить никому – улицы перекрыты, неприятель смыкает ряды. Сейчас опомнятся, выдвинут пушки, хлебнут казенной водки для храбрости...

– Огюст... тебе нужно...

– Что?

– ...поговорить...

– С кем? С Королем-Гражданином? Так и так, ваше величество, решим дело полюбовно...

– У стены...

Шевалье устало повел плечами, глянул вверх, на свод гигантского погреба-склепа, накрывший всех – живых, мертвых и умирающих. Когда-нибудь они – грядущие Викторы и Огюсты – победят. На месте баррикады Обри-ле-Буше построят святилище великого Ньютона, с яблоками, висящими на карнизах. Наука станет править миром, просвещение вытеснит мракобесов и негодяев...

Когда-нибудь.

– Ладно, иду.

Далеко идти не пришлось. Возле разбитой витрины, где грудой валялись трупы, в густой тени навеса стонали раненые. Студент-медик в окровавленном переднике подскочил к Шевалье, хотел что-то спросить, но передумал – молча махнул рукой.

Ищите, мол, сами.

Первый, второй, третий... шестой... Девятый лежал с краю, укрытый под подбородок грязной простыней. На белом, заострившемся лице глупо топорщились пышные бакенбарды. Огюст вздрогнул. Этой встречи он не ждал.

– Александр!

Дрогнули восковые веки. «Эвариста вызвали Александр Дюшатле и его приятель, национальный гвардеец». С шести шагов. Насмерть. Недолго ты прожил, Дюшатле, после дуэли с беззащитным математиком...

– Шевалье? Ты?

Шевельнулись бледные губы. Плеснул болью взгляд.

– Хорошо... успею...

Плыл над мостовой горячий воздух лета. Царило над головами грозное безмолвие. Твердь небес отгораживалась от душ грешников алмазной броней. Внизу, готовясь сойти в преисподнюю, дышал рукотворный ад. Стоны, брань; от соседних кварталов доносились одиночные выстрелы.