Механизм Времени - Андрей Валентинов

– ...ты – свидетель. Передай нашим... Глупо умирать от своей пули, да? Думал перейти – не вышло... Национальную гвардию даже не предупредили!.. мы ничего не знали... Огюст! Меня считают убийцей Галуа. Не хочу уходить Каином! Мы поссорились – из-за Стефании дю Мотель. Хлебнули лишку, увлеклись. Не помню, кто кого вызвал первым...

Мертвец рассказывал о мертвеце.

– Наутро опомнился, прибежал к Эваристу. Объяснились, обнялись... Чушь! бред!.. У Стефании жених, учитель, на нас она и не смотрела... Огюст! При нашей ссоре присутствовал еще один человек. Член Общества, дальний родственник Стефании... он сказал, что должен... обязан защитить честь семьи...

Голос превратился в хрип. Простыня сползла вниз, открывая изодранный мундир. Гвардеец Дюшатле, друг Галуа, не желал уходить в вечность – Каином.

– Я узнал... поздно... в ночь перед дуэлью я...

Громыхнул залп – близко, за углом.

– Возьми у меня газету – там статья...

Второй залп.

– ...Пеше д’Эрбенвиль...

«Синие» строились. Теперь они были не одни – из переулка подтягивались новые вояки, сине-красные. Мундиры с шитьем, штаны – яркой киноварью. Ровный шаг, холодный блеск штыков – «линейцы».

Армия.

– Конец, – шепнул Делоне, приподнявшись на локте. – Выживешь, Огюст, узнай, кто нас подставил. И насчет Галуа узнай. Мне – не успеть. Нет времени.

Шевалье пожал плечами: у всех нас, дружище, нет времени. Газета со статьей лежала в кармане – «Шаривари», вчерашняя. Он успел лишь скользнуть взглядом по заголовку. «Ужас предместий» – хуже, чем «Сена кишит трупами»!

«...И убийца не раз являлся ей в снах!»

– Александр сказал, что не стрелялся с Эваристом. И назвал имя: Пеше...

– Д’Эрбенвиль, – кивнул Делоне. Вид противника словно добавил умирающему сил. – Я давно к нему присматривался. Аристократ, богач, бретер – что такому делать в Обществе?

Странно, но именно сейчас, когда до гибели оставалось две сотни шагов и две сотни секунд, Огюст успокоился. Смерть, ради встречи с ним надевшая красивую форму, была не здесь, не в тесном коридоре Обри-ле-Буше, залитом кровью. Между жертвой и палачами выросла стена: каменная? стальная? – хрустальная. В уши ударил звон памятных колокольцев. Стены домов взметнулись погребальными стелами; ангел, знаток алгебры, снизошел к гостю, заблудившемуся среди могил.

Это бедный шевалье

В нашу компанию, к Маржолен,

Это бедный шевалье,

Гей, гей, от самой реки...

Страх остался далеко – среди надгробий Монпарнаса, у разбитой баррикады Сен-Дени. Нет, Огюст не превратился в мудреца. И душевных сил не обрел. Ушибы и ссадины тоже болели по-прежнему. Но он вдруг понял: Время – с ним, и бояться незачем.

«Снежинка повернулась вокруг оси – и осталась неизменной».

Мысль показалась вполне здравой. Если не суетиться, считая мгновения, – все успеешь. Выжить. Помочь друзьям. Найти убийц. Газета, которую дал ему Дюшатле, – лишь одно из звеньев. Цепь коротка – накрутим ее на руку, осторожно потянем...

Версий три – как и подозреваемых. Первый лежит у стены, исклеванной пулями, под грязной простыней. Прости, Александр! – и прощай. Второй – Пеше д’Эрбенвиль, знатный бретер. Третий... Мягкая ладонь коснулась плеча, тронула перстами колокольчики. Те ответили веселым перезвоном:

К дочке нашей он спешит,

В нашу компанию, к Маржолен.

К дочке нашей он спешит,

Гей, гей, от самой реки!

Шевалье улыбнулся. Вертись, снежинка! Мы все успеем – и найти убийцу, и покарать заказчика. «Нашего врага зовут Эрстед. Андерс Сандэ Эрстед...» И ты, загадочный Эминент, не спрячешься в электрическом огне. Много вопросов, мало ответов...

Разъясним! – и оформим.

– Сцена готова, – прохрипел Делоне. – Последний акт. Гвозди Иисусовы! Командуй здесь Виктор Гюго...

«Гюго? А что, этот мог бы! С Дюма на пару. Эрнани в Нельской башне».

– ...я бы произнес вдохновенную речь о том, как сладко умирать за свободу. И все бы героически погибли – в мучениях, с длинными монологами. Занавес, овация, в зале – аншлаг...

– И двойной гонорар, – согласился Шевалье.

Он помолчал и добавил:

– Сволочи!

Трагическая сцена готовилась принять заскучавших актеров. Улица, мундиры цвета свежих кровоподтеков – две шеренги, острия штыков. Растоптан, лежит флаг – трехцветный с золотом. Переулок налево, переулок направо. Узкие, словно норы. Дальше – еще два. Совсем щели, с трудом разглядишь.

Огюст мысленно признал свою неправоту. Зря он обругал восторженных «романтиков»! Их дело – сказки писать. Для баррикад иные нужны. Простите, граждане сочинители! Со зла сболтнулось.

– Ты видишь... ты видишь, Огюст?!

– Переулки? Да. Ждем атаки, идем в лоб, прорываем строй. Режем и давим всех, кто ближе, – и разбегаемся. Заборы низкие, есть проходные дворы...

Три года назад, накануне Июльского восстания, он, в ту пору ученик Нормальной школы, оббегал весь старый центр – от Ситэ до Монмартра. Изучил до мелочей: дворы, заборы, входы в городскую Клоаку, спуски к реке.

Тогда не пригодилось.

– Знаешь, Виктор, – он понимал, что Делоне останется здесь, на куче хлама, носившей гордое имя «баррикады». Тащить умирающего, идя в рукопашную, не рискнет никто. – Я у Дюма вычитал одну байку. При Старом режиме в тюрьмах было правило: во время побега каждый думает только о себе. Это не эгоизм. Это – единственный способ спастись. Россыпью, во все стороны, не оглядываясь. Галуа, чудак, мне это пытался обосновать математически. Зачем? И так понятно.

– Тра-та-та-та-та! – сказали барабаны.

– В штыки! – ответила баррикада.