Хроники Горана. Прознатчик - Александр Башибузук

Гнома встала и показала селянам на открытой ладони пламенеющий огненный сгусток, да и сама она стала выглядеть страшней некуда: глаза сверкают, на лице злоба и решимость всех порешить самым зловещим образом. И вокруг фигуры – дрожащее сияние, огненное. Сущая демоница, защищающая своего детеныша.

Селяне ожидаемо прониклись, охнули и опять попадали на колени.

– Погоди, боярыня. – Священник, не обращая внимания на Франку, нагнулся над девочкой, прикоснулся к ней своим знаком, а потом с улыбкой выпрямился. – Так и есть, не тронул. Чудо сие великое. Слышь, обчество, Милку-то монстра не тронула. В рубашонке девка родилась! Чудо есть сие, благодарите Старших! В голос благодарите!

Я облегченно выдохнул, а жители Овчариц, не вставая с колен, затянули какой-то заунывный псалом, прославляя Старших Сестер, оборонивших девочку Милицу. Священник умело дирижировал хором, размахивая своей дубиной. А про меня, чьими руками свершилась справедливость, все как-то забыли. Ну и ладно.

– Видишь, как все хорошо решилось, – кивнул я Франке. – И Милка Милицей оказалась, да еще и беспризорной, так что, думаю, никто возражать не будет, если ты ее заберешь. На крайний случай, денег им дадим.

– Угу… – Гнома спрятала от меня подозрительно заблестевшие глаза и прижала к себе девочку.

А Мила, не просыпаясь, выпростала свои ручонки из-под полога и обняла гному. Так это по-доброму получилось, что даже я расчувствовался. Надо же… прорывать стало мозги примороженные. Я давно уже приметил, что у меня с этим делом прогресс наметился, совсем не то что раньше: два слова не мог связать и больше слушал, чем говорил. Как же там это словечко мудреное звучит… итегрировался, что ли? Нет: интегрировался в общество! Так, кажется, правильнее будет. Или неправильно? Толком не знаю, но стал разговорчивее и даже способен на какие-то чувства, кроме похотливых. Но и эти как раз никуда не делись. Да, и еще… бояться стал. Не раз ловил себя на этом полезном чувстве.

Селяне, отбив положенные поклоны, наконец угомонились и делегировали старосту к нам с Франкой выразить решительное приглашение в Овчарицы, для последующей всяческой благодарности. Отец Гордий тоже рекомендовал погостить. Чем мы и воспользовались.

Для новоявленной становой боярыни Велиславы и ее ближника Врана, то есть меня, освободили сани, Явдоху привязали цугом, и процессия двинулась. Священник присоседился к нам и любезно развлекал избавителей разговорами. И вообще, никакого подвоха я не заметил: отец Гордий или не знал о розыске, или очень искусно скрывал это знание. Но тут ничего не поделаешь, придется рискнуть. С Милкой нам дальше ходу нет. А пока можно немного разведать обстановку.

– А чего сами полезли на упырину? А боярские дружинники?

– Дык нет никого, – покачал головой священник. – Вообче никого. На прошлой седмице становой боярин Петрик со своей дружиной ушел на смотр к князю. В полном, стал-быть, составе, едва с два десятка воев замок охранять оставил. А волостного княжеского урядника с его командою кинули на усиление Донатова Вала. И чародеи все кудыть запропали. Мы за ними аж в Заречье посылали. В волостном Соборе Синода тоже отказались помочь, без объяснений. Грят, не до того нам, а ежели невмоготу, помолитесь и сами опчеством на упыряку идите. Вера поможет. Вот так-то.

– А в чем дело-то? – Я слегка насторожился. То, что власти самоустранились – это, конечно, хорошо, но все равно подозрительно.

– Дык почти всегда так, – охотно пояснил священник. – Близится годовщина Сечи. Но, правда, так хлопотно первый раз. Обычно суеты поменьше.

– Ну годовщина… А в чем беспокойство-то?

– Дык есть вроде пророчество… – неуверенно буркнул отец Гордий. – Токмо оно еретическое и стал-быть запрещенное…

– Ну-у… если запрещенное, – разочарованно протянул я и как бы невзначай сунул белоризцу флягу с огневицей. – На, хлебни, отче, во избавление, значит…

– Это можно! – с чувством заявил отец Гордий, осенил баклажку знаком Синода и алчно припал к горлышку. – Ух-х… благослови тя Старшие, вовеки и присно, хорошо это зелие греховное…

А после третьего захода на огневицу шепотом поведал, что полторы сотни лет назад был такой юродивый белоризец-расстрига Дамус из румийского града Ностра, и оный, опившись отвара грибков лесных под названием пятнашки, частенько распутно бесчинствовал и прилюдно пророчествовал. Даже нашлись последователи, за пророка почитавшие сего Дамуса и распространявшие подметные письма с евойными пророчествами. Закончилось все как должно, то бишь на костре. Но вот только со временем начали смекать людишки, что уж очень частенько пророчества юродивого совпадают с действительностью. Он предсказал и смерть на охоте отца нынешнего правителя Жмудии, а также разрыв отношений с алвами, две войны, и мор с потопом, случившиеся незадолго после его мученической смерти. Да много чего… Только изъяснялся сей пророк вельми мудрено – стихами, какими-то катренами, кои можно по-разному трактовать. Но при Синоде якобы есть специальный Приказ, где сии пророчества разбирают. А по поводу годовщины Сечи звучит так…

Отец Гордий прокашлялся, хлебнул огневицы и выдал баском:

И Старый Страх вернется в Мир,

Сломав Валы минулой Брани,

И в Годовщину грянет Страшный Пир,

На коем Зверь развеет Грани…

– Ничего не понял… – честно признался я священнику.

– Просто это, – снисходительно вздохнул отец Гордий. – «Валы минулой Брани» – Донатов Вал, окружающий место Сечи при Дромадаре. «Грани» – устои Упорядоченного, на коих зиждятся Мир и Равновесие. Про «Годовщину» можно даже не переводить. Ну а «Старый Страх» и «Зверь», думаю, теперь ты и сам поймешь. Дальше там еще было, совсем уж непонятно, что-то про чужого и нашего в одном лике да про битву оного со Зверем, опять же в годовщину. Ну и, значица, оные и прихлопнут друг дружку, наведя разорения великия народам. Но я уже дословно и не упомню. Токмо ты это, сын мой… не болтай лишнего. Понял? Ну, благословясь, давай еще разок брюхо потешим?

Я не глядя сунул баклагу священнику, потому что неожиданно все понял. Абсолютно все…