Пересекая границы - Оксана Панкеева

— А как же! А еще она сказала, что его убили.

— Это не достоверный факт. Он просто пропал без вести пять лет назад. Согласно официальной версии, он скончался в подвалах Кастель Милагро, но это только версия, ничем не подтвержденная. Есть сведения, что он все-таки вышел оттуда и после этого пропал. Правда, тоже ничем не подтвержденные… А вот и ребята спускаются. Азиль! Иди-ка посмотри, что у нас есть!

Принц-бастард и его подруга заинтересованно приблизились и тоже дружно заглянули через плечо его величества.

— Ой! Лапушка моя! — умилилась Азиль. — А где вы это взяли?

— О! Я его помню! — воскликнул Элмар. — Мы знакомились на какой-то пьянке, он еще потом двое суток подряд трахал Этель… Это и есть та картина, что ты купила?

— Причем подлинник, — заметил король. — Азиль, ты помнишь эту картину? Или тогда ты уже не была с ним?

— Конечно помню, — улыбнулась Азиль. — Я даже помню, как маэстро Ферро ее писал. Шеллар, а между прочим, где сейчас твой портрет, который написал маэстро Ферро?

— Висит в кабинете у Жака, — неохотно отозвался король.

— Почему?

— Он мне не понравился. А Жаку понравился, он у меня его выклянчил и повесил в своем кабинете.

— А почему он тебе не понравился? — удивилась Азиль.

— Как произведение искусства он, возможно, шедевр, как и прочие работы Ферро. Но сама концепция мне не понравилась. Какой-то он слишком тоскливый и трагичный. Вот это, — он кивнул на холст, который держал в руках, — мне нравится гораздо больше.

Азиль грустно улыбнулась.

— Настоящий художник чем-то сродни магу. Он видит суть человека и передает ее в изображении. Эль Драко был таким, каким мы видим его на этом холсте. Яркий, легкий и горячий. Как огонь. А ты — такой, как на том портрете, что тебе не нравится. Потому он тебе и не нравится. Ты сам понимаешь, что ты такой, и тебе неприятно видеть правду. Могу поспорить, ты сам потребовал, чтобы Жак спрятал твой портрет в кабинете, куда никто не заходит, чтобы его никто не видел.

— Неправда. Жак его туда повесил, потому что не хотел выглядеть подхалимом. Он как-то говорил, что только полный засранец может вывесить портрет шефа на видном месте в своем доме. Но мне действительно было бы неприятно кому-либо показывать этот портрет.

— А что там такого было? — полюбопытствовала Ольга. — Чем он вам так не нравится?

— Я ведь уже сказал. — Король чуть пожал плечами. — Подробнее все равно сказать нельзя, это надо смотреть. Но я тебе не покажу, можешь и не просить.

— Можно сказать и подробнее, — возразила Азиль. — Просто ты не хочешь. Я сама скажу. — Она обернулась к Ольге. — Маэстро Ферро изобразил Шеллара за столом в его кабинете. Ночь, полумрак, две свечи, всякий там бумажный хлам на столе. Шеллар сидит лицом к зрителю, как он обычно сидит — локти на стол, подбородок на кулаки, плечи ссутулены, спина сгорблена. — Азиль изобразила любимую позу короля. — И в глубокой задумчивости смотрит перед собой. Он действительно выглядит как-то трагично и одиноко. Жак назвал этот портрет «Самая одинокая профессия». Маэстро ужасно понравилось название.

— Маэстро следовало поменьше общаться с Жаком, — проворчал король. — Может, он бы увидел меня по-другому.

— Жак тут ни при чем, — покачала головой нимфа. — Ты такой и есть, Шеллар. Это твоя матовая сфера, и ты от нее никуда не денешься. Может, художники видят не так, как я, но все равно видят то же самое. То, что есть.

— Какой бы я ни был, — твердо сказал король. — Я себе нравлюсь. А мой портрет — нет. Ольга, если ты уже успокоилась, пойдем займемся делом. У меня не так много времени, чтобы вести этико-философские дискуссии с Азиль.

— Кантор, я так больше не могу! — взмолилась Саэта, возвратясь с очередного приема, на котором они ожидали увидеть объект своих поисков, но здорово промахнулись. Это оказалась совершенно другая дама, тоже мистралийка, но на десяток лет старше и вовсе не такая красавица, как ее расписали. — Они меня достали, эти галлантские кобели! Что они так ко мне липнут?

— Я же тебе говорил, что Лютеция — это город-бордель, — сочувственно посмотрел на нее Кантор. — В столице страны, которой правит алкоголик и педераст, не может не произойти полного падения нравов. Вообще, этот город всегда имел легкий привкус порока, им наполнен воздух, которым мы дышим, и он, должен сказать, заразен. Даже иностранцы, попадая сюда, начинают вести себя, как сорвавшиеся с цепи кобели… А знаешь, Саэта, не такой уж он дурак, наш полковник. Все-таки, супружеской паре, да еще такой, как мы с тобой, легче выжить в Лютеции. Представь себе, если бы мы действительно приехали как двое мужчин. Да на нас бы на второй день начали оглядываться. Двое мужчин приехали в Лютецию и не ходят по борделям? Да с ними точно не все в порядке! Может, они — пара? А может, они больные какие? А может, это мистралийские шпионы? Могли бы быть проблемы.

— У нас и так проблемы! — расстроено махнула рукой Саэта и принялась стаскивать сапоги. — Кантор, пожалуйста, не отходи от меня на этих идиотских приемах. Когда ты рядом, они не решаются приставать. Этот сопляк меня сегодня полапать пытался. Хорошо, что у меня сиськи не настоящие, я бы ведь не выдержала, летел бы он кувырком через весь зал.

— Тебе легче, — вздохнул Кантор. — А бабы ко мне пристают одинаково, что в твоем присутствии, что без тебя. И с твоими воздыхателями тоже одни проблемы… И что смешно, весь континент считает, будто мистралийцы сексуально озабоченные! А на Галлант никто и внимания не обращает.

Это была чистая правда — Кантор имел несравненно больше проблем от любвеобильных жителей Лютеции, чем его подруга. Помимо наглых баб, достававших его своим вниманием, ему приходилось еще и отпугивать кавалеров от своей тихой и послушной жены. За те четыре дня, что они провели в Лютеции, он пять раз дрался просто так и два раза на дуэли — сначала с каким-то пьяным офицером на пистолетах, потом с еще одним мистралийским кабальеро на ножах. В общей сложности получилось четыре трупа, и в ближайшее время можно было ожидать неприятностей с местной полицией. А ведьма словно дразнилась — мелькала по городу то в одном месте, то в другом, и выловить ее никак не получалось.

— Не знаю, что делать, — развела руками Саэта. — Здешние мужики не понимают слова «нет». Только если ты стоишь со мной рядом и грозно водишь глазами, они не подходят. А стоит тебе отойти — и вот они, родимые.

Кантор плюхнулся на кровать, как он это делал каждый день — нравилось ему, что ли, на мягком валяться? — и полюбопытствовал:

— Саэта, а тебе правда ни один не нравится?

— С чего бы? — недовольно отозвалась та.

— А тот поэт, что тебя уговаривал замуж? Ты еще так боялась, что я его бить начну.

— Это не потому, что он мне нравился. Мне его жалко было. Он такой весь трепетный, хрупкий, ты бы его прибил одним ударом. А он не такой уж и плохой. Он мне стихи читал и с лапами не лез.