Чары Амбремера - Пьер Певель

В конце находился прелестный скверик, укрывшийся под защитой глухих стен и всеми позабытый. Там раскинулись клумбы и одичалые заросли кустарника, старый фонтан, который больше не бил, несколько деревьев, да две-три источенные червями скамейки. Вилась здесь гравийная дорожка, вся в сорняках, что быстро возвращала вас к отправной точке.

Гриффон привычно уселся на скамейку в сени ветвей старого дуба. Он снял шляпу, расстегнул жилет, устроился поудобнее, раскурил сигарету и принялся развлекаться, пуская кольца цветного дыма.

— Добрый вечер, Луи, — раздался глубокий голос, прекрасным тембром напоминавший звуки виолончели.

— Добрый вечер, Бальтазар.

— Изумительная ночь, не правда ли?

— Действительно, — подтвердил Гриффон.

Сзади него, за скамейкой, возвышался огромный ствол. Голос дуба, казалось, доносился из его листвы. При наличии некоторого воображения в извилинах шероховатой коры можно было угадать очертания лица.

— Вы давно не приходили ко мне в гости.

— Правда? Простите.

— Ну, когда я говорю «давно», я имею в виду — по вашим меркам. Не по моим… Чему же я обязан этим удовольствием?..

Гриффон вздохнул с облегчением.

— Видите ли, я провел очень приятный вечер. И поскольку у меня не было настроения идти домой…

— И хорошо сделали… Очень приятный вечер, вы говорите? Расскажите мне о нем.

Маг охотно подчинился и подробно поведал о своей встрече с Сесиль де Бресье.

— Мне кажется, что мадам де Бресье — очень близкая ваша подруга, — продолжал Бальтазар. — Вы уже рассказывали мне о ней однажды.

— Да. Мы видимся время от времени, каждый раз, когда она бывает в Париже. Но что касается нас, я бы не стал говорить о дружбе…

— Нет?

— Скорее, о взаимном уважении. И обоюдном доверии, которое не ослабевало ни разу, хотя прошло столько лет.

На самом деле между ним и Сесиль было нечто большее. Но волшебник предпочел об этом не заговаривать и сказал:

— Она великая волшебница, вы знаете? Весьма эрудирована.

— Так значит, вы знаете друг друга уже давно.

— Это ещё слабо сказано! — развеселился Гриффон. — Нас познакомили во времена Регентства.

— Регентства?

— Регентства Людовика XV[8].

— Надо же!

Бальтазару было около ста лет. Появившись на свет в Ином мире, он совсем юным был пересажен в Париж. В то время это событие произвело сенсацию: оно имело символическое значение. Прошло время, и первый мудрый дуб, подаренный феями людям, постепенно был позабыт. Эйфелева башня с ее тоннами зачарованного дерева совершенно его затмила.

— Между тем, — продолжал Бальтазар, — почему бы мадам де Бресье самой не пойти и не взять интересующую ее книгу?

Гриффон состроил неопределенную гримасу.

— Я думаю, она занялась исследованиями, выходящими за интересы ее Круга. Зная ее, можно даже предположить, что ей велено все отставить. Отсюда и эта необходимость в скрытности. В любом случае, ей уже случалось пренебрегать распоряжениями Багряного Круга.

— Исследованиями?

— Какими — не знаю.

— Вы не спросили?

— Нет. Это было бы неделикатно, не правда ли? И потом, я сказал вам, что полностью доверяю Сесиль. Если мне следует что-то знать, она мне объяснит, когда придет время. Более того…

Ветви Бальтазара колыхнуло дуновением воздуха, и Гриффон из благоразумия примолк. Ему хорошо было известно, что мудрые деревья по всему миру подобным образом общаются, и что ветер переносит новости с листьев на листья. То же самое — с реками, которые языком плеска и журчания беседовали со скалами, берегами и ундинами. Океан тоже бывал болтлив — для тех, кто умел слушать.

— Вкратце говоря, — заключил Гриффон, когда ветки перестали шелестеть, — это была услуга, в которой я не мог ей отказать.

— Значит, вы скоро принесете пресловутую книгу мадам де Бресье?

— Нет. Точнее говоря, не совсем… Мы договорились, что я ее оставлю в своем клубе, а Сесиль приедет забрать ее, когда у нее появится возможность.

— Это была ее идея?

— Кажется, да.

— И вы не знаете, где остановилась мадам де Бресье…

— О, смотрите-ка! — поразился Гриффон. — И верно! Я не подумал спросить.

— Она могла бы вам и сама сказать.

Тут послышался скрип дверцы в сквер.

— А! — заметил Бальтазар. — Это мои влюбленные.

— Пардон?

— Вот уже какое-то время они встречаются здесь каждый вечер в полночь. Они молоды, невинны, любят друг друга и дают друг другу восхитительные клятвы.

— На этой скамейке?

— Ну конечно.

— Тогда я убегаю.

— Благодарю вас от их лица.

Гриффон поднялся, прихватил трость и шляпу, но не стал отвлекаться на застегивание жилета.

— Когда вы поедете в Амбремер? — тихонько спросил дуб.

— Завтра, — шепнул Гриффон.

— Вы придете мне рассказать?

— Обещаю. До свидания.

— Спокойного сна, Луи.

По пути назад Гриффон прошел мимо двоих обнимающихся молодых людей, которых поприветствовал улыбкой.

Те его даже не заметили.

3

На следующий день Гриффон проснулся в отличном настроении и отдал должное сытному завтраку, приготовленному для него Этьеном. Он вышел около девяти часов, пешком покинул остров Сен-Луи и спустился в метро на улице Риволи. Он сел на поезд линии 1, построенной в Париже самой первой в 1900 году — между Венсенном и Майо. Девять лет спустя в столице все еще насчитывалось только шесть линий.

Там Гриффон покачивался в тесном вагончике из лакированного дерева до западной конечной станции. Вышел он, таким образом, на станции Порт-Майо, и на платформе увидел старого знакомого, который ехал тем же поездом, что и он. Знакомым этим оказался гном по имени Непомюсен Лербье. Тот, одетый в светлый костюм и шляпу-канотье, держал в руке докторскую сумку.

— Эге! Лербье!

— Гриффон!

Непомусен Лербье был из редких птиц. Не оттого, что был гномом, а оттого, что он был врачом. Точнее, это был тот редкий случай сразу и гнома и доктора медицинских наук в одном лице. Гномы — отнюдь не дураки — не питали ни склонности, ни таланта к учебе. Из них получались искусные ремесленники, выдающиеся механики, исключительные сантехники и блестящие мастера на все руки. Книги, напротив, — если только это не были технические руководства или инженерные трактаты — просто валились у них из рук. Ученых-гномов не бывало вообще. За ровно одним исключением.

— Как у вас дела, Лербье?

— Все хорошо, спасибо.

— А у меня, как по-вашему?

Гном улыбнулся:

— Мне кажется, у вас все чудесно.

— Отличный диагноз. Вы талант.

Лербье, хоть и одному из самых компетентных врачей в Париже, тем не менее, непросто было получить признание. Из-за принадлежности к своей расе он с трудом завоевывал доверие людей и вызывал боязливое удивление,