Пираты Гора - Джон Норман

Я расскажу о стенах Славного города Ар,

О давно минувшей осаде Бесстрашного города Ара.

О шпилях высоких на башнях Славного города Ар."

У меня не было никакого желания слушать эту песню. Я сидел и глядел в свой наполненный пагой кубок.

Певец продолжал:

"Я спою о прекрасной Талене,

О гневе убара Марленуса,

Убара бесстрашного Ара,

Из славного города Ар."

Мне совершенно не хотелось слушать эту песню. Меня раздражал восторг, написанный на лицах присутствующих, их внимание и безмолвное восхищение этим пустым набором слов, бессмысленными звуками, срывающимися с губ слепца.

"О том расскажу, чьи кудри

горели, как шкура ларла,

О нем, кто пришел однажды

Под стены города Ар.

О нем, о Тэрле Бристольском…"

Я взглянул на Телиму, стоящую рядом с моим похожим на трон креслом. Ее глаза были подернуты влагой, а взгляд, казалось, растворился в словах песни. Она — всего лишь девчонка с ренсоводческих плантаций, напомнил я себе. Ей наверняка никогда прежде не доводилось слышать певца. И ведь хотел отправить ее на кухню, а не отправил. А теперь еще и чувствую ее руку на своем плече. И делаю при этом вид, что ничего не замечаю.

Факелы уже догорали, а певец все рассказывал о вероломстве Па-Кура, предводителя убийц, возглавившего орды захватчиков, напавших на Ар после того, как из города был украден Домашний Камень; он пел о знаменах и черных шлемах, о взмывших вверх штандартах и о солнечных лучах, сверкающих на воздетых к небу стальных клинках, об осажденных башнях и героических деяниях их защитников, о ни на минуту не прекращающих посылать свой смертоносный груз катапультах из древесины ка-ла-на, о несмолкающем грохоте барабанов и реве рогов, о звоне клинков и предсмертных криках людей; он пел о любви горожан к своему городу и — такой глупый, так мало знающий о людях — о храбрости человека, о его верности и преданности; пел о поединках, продолжавшихся и внутри самого Ара, у центральных ворот, о сошедшихся в смертной схватке, взвившихся над башнями наездниках на тарнах и о поединке на крыше арского Цилиндра правосудия между Па-Куром и тем, о ком, собственно, и была эта песня, — Тэрлом Бристольским.

— Почему мой убар плачет? — шепотом спросила Телима.

— Молчи, рабыня! — огрызнулся я и сбросил ее руку со своего плеча. Она поспешно подалась назад, словно только сейчас заметив, где лежала ее ладонь.

Певец закончил свой рассказ.

— Скажи, — обратился я к нему, — а был ли в действительности такой человек — Тэрл Бристольский?

Изумленный, певец обратил ко мне свой невидящий взгляд.

— Не знаю, — ответил он. — Возможно, это всего лишь песня.

Я рассмеялся.

Протянул кубок Телиме, и она снова наполнила его.

Я встал с кресла и поднял кубок; собравшиеся тут же последовали моему примеру.

— На свете есть только золото и меч! — провозгласил я.

— Золото и меч! — хором подхватили мои приверженцы. Мы выпили.

— И песни, — добавил слепой певец. Над залом повисла тишина. Я взглянул на певца.

— Да, — сказал я, протягивая к нему кубок, — и песни.

По залу прокатилась волна одобрительных криков. Мы снова выпили.

— Хорошенько угостите этого певца, — усаживаясь в кресло, бросил я прислуживающим за столами рабам и повернулся к Луме, рабыне и моему первому помощнику в делах, сидевшей в конце стола в цепях и ошейнике.

— Завтра, — сказал я ей, — перед тем, как певец снова отправится в путь, наполнить его капюшон золотом.

— Да, хозяин, — ответила Лума.

Над столами поднялась буря восторженных криков; все восхищались моей щедростью и благородством, многие из гостей с силой ударяли сжатой в кулак правой рукой по левому плечу, что по горианской традиции означает аплодисменты.

Две прислуживающие рабыни помогли певцу подняться со стула, на котором он сидел, и проводили его к столу, в дальний конец зала.

Я снова отхлебнул паги.

Во мне нарастало раздражение.

Тэрл Бристольский жил только в песнях. Не было такого человека. В конце концов, в мире есть только золото и меч, да, может, тела женщин, ну еще, возможно, песни — эти бессмысленные звуки, которые иногда приходится услышать, срывающиеся с губ всяких слепцов.

Я снова был Боском — пришедшим из зловонных болот, пиратом, адмиралом Порт-Кара.

Я провел ладонью по широкой алой ленте с сияющей на ней золотой медалью с рельефным изображением корабля, который обегала сделанная курсивом надпись «Совет капитанов Порт-Кара».

— Сандру сюда! — приказал я. — Привести сюда Сандру!

Гости поддержали меня одобрительными криками.

Я обежал взглядом зал. Это было настоящее празднование моей победы. Раздражало только то, что Мидис не разделяла его вместе со мной. Она заболела и упросила позволить ей остаться в моих покоях. Таба тоже не было.

Послышался звон привязываемых к щиколоткам рабынь колокольчиков, и передо мной, своим хозяином, предстала Сандра — лучшая танцовщица Порт-Кара, впервые увиденная мной в одной из пага-таверн и приобретенная мной впоследствии, в основном для развлечения гостей, у ее тогдашнего владельца. Я окинул ее равнодушным взглядом.

Чего только она не предпринимала, чтобы понравиться мне, но все ее попытки были напрасны.

Она хотела быть первой девушкой, но я держал ее для своих гостей. Первой девушкой моего дома была Мидис, темноволосая, стройная красавица с умопомрачительными ногами — рабыня, пользующаяся моим наибольшим расположением. А Таб был моим первым капитаном.

Однако Сандра тоже вызывала у меня определенный интерес.

У нее было узкое продолговатое лицо и темные манящие миндалевидные глаза. Ее черные как смоль волосы были сейчас подобраны и заколоты на затылке. Она стояла, завернувшись в длинный лоскут прозрачного, тускло мерцающего в свете факелов золотисто-желтого шелка.

Ну что ж, подумал я, подобное соперничество не принесет Мидис большого вреда.

И усмехнулся приближающейся Сандре.

Она не сводила с меня глаз; стремление показать себя во всей красе и удовольствие от моего внимания преобразило ее.

— Можешь танцевать, рабыня, — бросил я ей.

Это должен был быть танец шести плетей.

Движением плеч она сбросила с себя шелковое покрывало и опустилась на колени в промежутке между столами, в центре зала, как раз перед тем местом, где сидел я. На ней были цепи, сходящиеся от щиколоток и запястий к ошейнику. К ошейнику же были прикреплены колокольчики, звеневшие при каждом ее движении. Она подняла голову и посмотрела на меня долгим взглядом. Музыканты начали играть. Шестеро из моих людей, с длинными кнутами в руках, приблизились и стали вокруг нее. Она плавно опустила руки и слегка развела их в стороны. Концы четырех черных хлыстов, полностью напоминавших рабовладельческие кнуты, были закреплены на ее запястьях и лодыжках, а еще два — уложены вдоль ее спины. Мужчины с хлыстами в руках стояли теперь по бокам от нее, по трое с каждой стороны. Она, таким образом, казалась зажатой между ними пленницей.