Изгнанница Ойкумены - Генри Лайон Олди

Ночь ворочалась над Шадруваном.

Огни факелов жгли брюхо ночи. Никогда еще во тьме не горело столько света. По улицам и переулкам скакали всадники. Надрывались глашатаи. Тех, кто охрип, сменяли голосистые, свежие крикуны. Визжали, горяча коней, бешеные зенд-фили – соплеменники Кейрин-хана, эти головорезы не знали иной власти, кроме обожаемого Вакиль-ё-Райя. Вели им Защитник Народа атаковать преисподнюю в конном строю – ринулись бы без сомнений, рубя дьяволов кривыми саблями. Впервые зенд-фили вошли – влетели! ворвались! – в столицу, вместо того, чтобы встать табором под ее стенами.

Это пугало горожан до икоты.

– Небо! – неслось над домами. – Небо упало на землю!

Заслышав клич, шадруванцы, объятые страхом, превращались в деловитых муравьев. Не тратя времени на пустые сборы, они без колебаний бросали имущество, нажитое годами, беря главное, то, без чего нельзя – детей и оружие; и покидали жилища, ручейками утекая за Скорлупу, размеченную линией костров. Трудно сказать, что руководило ими в первую очередь – дисциплина или боязнь вызвать непослушанием гнев Кейрин-хана. Но знать, вспомнив военный опыт, проворно седлала коней. Ремесленники собирались под стяги цехов, купцы – под флажки гильдий. Все уходили организованными группами. Стариков везли на телегах. Поэтов и скульпторов, художников и музыкантов гнали пинками – безалаберность этой братии вошла в поговорку.

Шадруван кипел; варево шибало через край, покидая котел.

– Небо упало на землю!

Эвакуация началась вечером. Первой, без шума и суматохи, велев глашатаям придержать языки, за Скорлупу ушла армия. Все полки, квартировавшие в стенах города – кроме отборных частей, на которые возлагалась особая, ночная задача: гнать население. Личная охрана вывезла из дворца его величество Хеширута – с гаремом и родней, поварами и хлебодарами, советниками и слугами. В дома семейств, чьи родословные уходили корнями в седую древность, скользнули гонцы-невидимки – и дома опустели. Кейрин-хан ежеминутно получал донесения от верных людей, приказывал грамотею-канцеляристу свериться с каким-то списком, длинным, как размотанный тюрбан, и с удовлетворением кивал: дело шло без проволочек.

Когда список иссяк, настал черед глашатаев:

«Небо! На землю!»

– Сукин сын, – сказал Николас Зоммерфельд, имея в виду хана. Голос посла звенел восхищением, свойственным профессионалу при виде действий другого профессионала. – Я горжусь знакомством с этим человеком! Он подготовил эвакуацию заранее. Ты посмотри, они же действуют по плану! Все расписано, каждый знает свое место. Ни малейшей паники…

Ника вернули в посольство сразу после бездарного штурма. Не слишком целого, не вполне невредимого – рот всмятку, зубов недостача, левый глаз заплыл. Трещина в ребре заставляла Ника охать едва ли не при каждом вдохе. Ерунда, отмахнулся господин посол, когда его собрались лечить. Пустая трата времени. Бомбе все равно, сколько у меня зубов. Отстаньте и угомонитесь.

Отстали и угомонились.

– Зачем? – спросила Регина.

– Что – зачем?

– Зачем он готовил эвакуацию?

– На случай партизанской войны с нами. На случай нашей оккупации Шадрувана. На случай вторжения из космоса. Ты же слышишь: небо упало на землю! Четкий, ясный сигнал. Он и мушкеты с аркебузами от нас прятал. С самого начала, с первых дней контакта. Тайное, значит, оружие, на черный день. Нет, каков молодец! Хитрая бестия…

Хитрой бестии, когда посол Зоммерфельд явился на аудиенцию к шаху – умолять эвакуировать население – не было во дворце, да и вообще в стенах города. Кейрин-хан гостил у родичей, выше по реке. К счастью, как только его взбалмошное величество приказал арестовать посла по обвинению в измене, кому-то из придворных пришла в голову здравая мысль отправить к хану гонца.

Гонец загнал коня, но успел вовремя. Сейчас ему набивали рот золотыми монетами – в третий раз. Гонец выплевывал награду на поднос и радовался тому, как растет сверкающая груда. Сановнику, подстрекавшему шаха на военные подвиги, тоже залили рот золотом – расплавленным.

– Всех ему, конечно, не вывезти. Так он и не намерен – всех. Только самых важных, самых нужных; тех, без кого нельзя…

– Почему не всех?

– Останутся больные. Останутся дряхлые. Останутся лекари, не бросившие лежачих пациентов, и сыновья, не бросившие престарелых родителей. Останутся калеки. Останутся сомневающиеся. Останутся скупердяи. Этих будет больше всего. Упадет небо или нет, на то воля Господа Миров. А стены есть стены, мебель есть мебель; посуда, скот, сундуки с добром… Останутся мародеры. Кто-то захочет поживиться даже в аду, стаканом кипятка. Останутся любопытные. Идиотов везде хватает.