Двоедушница - Рута Шейл

Это был монастырь.

В гортани заворочался тяжелый ком с привкусом кислятины.

В детстве Бо каждое лето возили в храм для причастия. Она не имела ничего против лишения завтрака, потому что к ритуалу допускали исключительно натощак, затем долгой поездки на трамвае и пешей прогулки по пустым утренним улицам – только старушки в косынках и длинных юбках, пыльными шторами покачивающихся на их бедрах, составляли в этот ранний час компанию Бо и ее собственной бабушке. С вечера читались «Богородице Дево, радуйся» и «Отче наш». Утром бабушка будила пораньше, чтобы Бо могла умыться и переодеться в чистое. Бо выходила на крыльцо частного дома, с наслаждением вдыхала прохладный, с ароматом отдохнувшей от зноя почвы воздух, косилась на гроздья винограда, манящие влажными от росы ягодами, но сама себя одергивала – нельзя же. Потом они шли к остановке в компании соседок, дожидались трамвая и садились в вагон. Под неспешную бабушкину беседу Бо смотрела на то, как за окном проносятся фонтаны и аллеи. Ей не так часто доводилось выбираться за пределы родного двора, поэтому каждый такой день казался по-праздничному особенным, и она шла, поглядывая в светлое, будто тщательно отмытое перед грядущим причастием небо, и искренне верила в то, что оттуда глядят на нее милые ангелы. «Божена означает божья», – приговарила, подливая масла в огонь, бабушка, и Бо щурилась в тщетной попытке разглядеть Его среди перистых облаков, но видела в лучшем случае точку пролетающего мимо самолета с длинным белым следом позади, а в худшем – вообще ничего.

На этом заканчивалось все приятное, потому что служба казалась нескончаемо долгой, а в толпе прихожан у Бо неизменно темнело в глазах. Однажды она едва успела выскочить на улицу – к счастью, кроме нищих на погосте засвидетельствовать ее позор было некому – и ее стошнило прямо за крыльцом. В голове мгновенно прояснилось, и она сидела на парапете или болтала ногами, оттягивая неизбежное возвращение в душную очередь жаждущих покаяться в грехах.

Конечно, бабушка не говорила ей этого в глаза, но как-то раз Бо подслушала телефонный разговор с мамой, в котором впервые прозвучало слово «бесы». Отец Бо, тренер детской сборной по каратэ, долго еще высмеивал ту беседу. Причину плохого самочувствия дочери он видел в слишком быстром росте и цветущей подростковой вегето-сосудистой дистонии. У самой Бо не было на сей счет никакого мнения. Потребность в посещении храма отпала вместе с необходимостью проводить каждое лето в бабушкином доме. Уже в институте она стала представляться как Бо, не отдавая себе в этом отчета, но полное имя, произнесенное или написанное, виделось ей высеченным на каменных скрижалях с иллюстрации из детской Библии – неизменным, надгробным, вечным.

И вот теперь, стоя у ворот и задрав голову на голубые с золотом купола Дома Божия, она заново припомнила, как на ощупь выбиралась из пахнущей ладаном темноты, а перед глазами мелькали разноцветные точки – еще немного, и она грохнулась бы в обморок прямо там, напротив образа Святого Саровского старца, однако стоило глотнуть прохладного воздуха снаружи, недомогание как рукой снимало – так резко, что впору было поверить в бабушкиных бесов.

Впервые за шесть лет Бо сложила пальцы щепотью. Ткнула себя в лоб, в пупок, затем в правое и левое плечо. Прежде чем ступить за ворота, она отвесила им поясной поклон.

Мавр и Тин покосились на нее с опаской.

Бо готовилась к тому, что снова почувствует себя плохо. С прищуром бесноватой проводила взглядом храм, который они оставили по левую руку, так же напряженно поглядела на водную гладь местного озерца, всю в мурашках мелкой ряби от зябкого мартовского ветра. Белоснежные стволы берез казались ей угрожающими, запах выпечки – не сулящим ничего хорошего, тишина – гробовой.