Голодная бездна - Карина Демина

В машине Тельма все-таки отключилась, и это было логичным, а еще, наверное, безопасным, поскольку спуститься к этой самой машине она сумела сама. Конечно, пришлось держаться обеими руками за перила, но Тельма справилась. Ей почему-то очень важно было справиться, хотя Мэйнфорд и был недоволен.

Ворчал, что ни к чему подвиги.

А это не было подвигом. Просто… так нужно, чтобы мир, наконец, успокоился. И рассыпающийся разум перестал рассыпаться. Чтобы она, Тельма, наново научилась дышать, ходить и что там еще положено делать человеку. Она бы и от машины отказалась, но представила поездку в городском автобусе, а потом и дорогу от остановки до дома, и решила, что и вправду для подвигов подберет иное время.

Машина тронулась с места мягко.

Мэйнфорд сам сел за руль и вел на редкость аккуратно, осторожно даже. Неудивительно, что ее убаюкало. Она даже сон увидела. С башней-маяком, со столиком под белой скатертью, с бутылкой вина – вот уж чего не было, не пьет Тельма в рабочее время… и с Мэйнфордом.

Он что-то рассказывал.

Улыбался.

И выглядел почти очаровательным, что было слишком даже для сна. А Тельма четко осознавала, что спит. Как понимала, что место это, сама ситуация – не более чем повторение недавних событий, вызвавших сильный эмоциональный всплеск.

Анализировать сон было на удивление просто и приятно.

Она сравнивала братьев.

И удивлялась тому, до чего они не похожи. Нет, если присмотреться, то в чертах лица усматривалось нечто близкое, к примеру разрез глаз или форма подбородка. Но у Гаррета эти черты находились в гармонии, лицо же Мэйнфорда было словно вытесано из гранита, причем наспех и скульптором не особо талантливым.

Но Тельме нравилось рассматривать его.

И слушать.

Правда, Бездна ее задери, чтоб она хоть слово понимала…

А потом машина остановилась, и сон закончился. Тельма открыла глаза, с сожалением отметив, что не отказалась бы, если бы дорога продлилась еще пару минут. Или пару часов.

Мэйнфорд любезно открыл дверцу и руку протянул.

– Я сама. – Тельма стряхнула обрывки сна. Жаль. Ей редко снятся хорошие сны. Но от нынешнего, как ни странно, осталось то самое терпкое послевкусие моря, которое поразило ее на вершине башни. И еще желание.

Запертое.

Сдерживаемое. Днем еще сдерживаемое, но ныне барьеры трещали, и Тельма знала, что хватит их ненадолго.

– Сама… конечно, самостоятельная… – Мэйнфорд добавил пару слов покрепче, и Тельма согласилась, что ситуация располагала. Весь нынешний гребаный день располагал.

Но главное, что дальше ее мнения не спрашивали. Мэйнфорд просто сгреб ее в охапку и поднял.

– Не нашла местечка получше? – Он ворчал, потому как тоже устал от молчания и всего дерьма, которое свалилось на них за последнюю неделю.

От тайн.

И слепоты, которая злила. Ведь Тельма чувствовала – разгадка близка. Руку протяни… главное, чтобы эту руку Бездна не сожрала.

– Зарплату поднимешь – найду… – Ей не хотелось больше отстаивать право на самостоятельность. И видят Боги, что нынешние, что Низвергнутые, лестница – хороший повод побыть беспомощной.

Сотня ступенек.

А то и две.

– С зарплатой – это не ко мне…

– Вот так, как с работой – это к тебе, а с зарплатой…

Ступеньки покачивались, но и мысли не возникало, что Мэйнфорд ее не удержит. Он надежен, куда надежнее скал, и моря, но Тельму волнует не это.

Запах.

Горьковатый, полынный. И еще с толикой табака и горького шоколада, с лакрицей, которую прежде Тельма на дух не выносила, а теперь ей хочется самой пропитаться этим запахом.

Это все откат.

Наведенное. Чужое. И Тельма ведь понимает прекрасно, и про наведенное, и про чужое, но все равно льнет, завороженная и запахом, и теплом.

Силой.

Кто бы мог подумать, что камень способен таить в себе столько тепла.

Нет, спать с начальством – дурная идея… и это даже если отбросить факт, что Мэйнфорд – сволочь первостатейная… но уютная же сволочь.

И горячая.

Сладкая.

Тельма тянула силу, понимая, что еще больше пьянеет, а чем больше она пьянеет, тем меньше остается желания сопротивляться инстинкту.

Надо.

Чего ради?

Соблюдения эфемерных приличий? Они суть ложь, а потакая лжи приближаешь Бездну. Не так ли было писано во всех книгах, которые называют священными?

– Ключи, – хрипло попросил Мэйнфорд, остановившись перед дверью.

– В кармане. – Тельме хотелось и смеяться, и плакать. А еще вцепиться в него, когтями и зубами, прокусить толстую кожу, чтобы до крови, чтобы сладость этой крови ощутить на губах.

И силу тянуть.

У него ведь много.

Он поставил Тельму.

– Держишься?

Держится. И опирается на стену, а еще на него, не отталкивая, скорее умоляя не убегать. А ему следует. Ему опасно оставаться.

Только и он не спешит.

В глазах – туман… откуда взялся? Эти ведь глаза обыкновенными были, а теперь вот туман… и рука, которая ищет ключи – обманула Тельма, они не в кармане, в сумочке, а где сумочка она сама не вспомнит. Но главное, что рука эта поглаживает мятую блузку.

Вытягивает.

– Отпусти, – это почти мольба, и Тельме, Бездна ее побери, нравится, что ее умоляют. – Завтра же жалеть станешь…

Быть может. Но когда еще будет это завтра? И она, подавшись вперед, с мурлыканьем, с сипом болезненным, вцепилась ему в губу. Это не было поцелуем.