Лесной фронт. Благими намерениями - Алексей Замковой

Картинка потускнела и стала расплываться. Словно растворяется… Новый кабинет, гораздо больший, чем предыдущий… Длинный стол, весь накрытый огромной картой, за которым сидят люди, судя по погонам — больших званий. Еще один человек, с пышными усами и прищуренными глазами, посасывая трубку, ходит вдоль стола.

— …Донесение от отряда Медведева, — докладывает кто-то. — Немцы готовят большое наступление под Курском…

Голос звучит все тише… Картинка окончательно расплывается, а на ее месте начинает проступать другая. Она становится все четче, и я понимаю, что снова оказался в первом кабинете… Однако выглядит он не совсем так, как раньше. Несомненно, это тот же самый кабинет, но стол стоит чуть по-другому. Другой письменный прибор, другая лампа… В кабинете на этот раз только двое. Все тот же обер-лейтенант стоит, вытянувшись, посреди кабинета. А напротив него тоже стоит, оперевшись кулаками в стол, уже совсем другой собеседник. Длинный и худой, как жердь, со злым прищуром глаз…

— …Как смеете вы, обер-лейтенант, приходить сюда с подобными прошениями?!! — орет длинный, брызжа слюной во все стороны. — Рейху нужна каждая пара рабочих рук! Вы хоть понимаете, что ваше ходатайство — это саботаж? Вы знаете, какое наказание предусмотрено за саботаж в военное время?

Новый хозяин кабинета хватает со стола бумагу, с которой исчезла надпись, сделанная рукой предыдущего гауляйтера, и рвет ее на клочки. Обер-лейтенант напрягается так, что кажется, будто его жилы сейчас начнут лопаться. Правая рука его мелко подрагивает, все ближе подползая к карману брюк.

— Идите, обер-лейтенант! — Длинный отбрасывает мелкие клочки бумаги в сторону. — Я доложу командованию вашей части…

Внезапно крик прерывается на полуслове. Глаза хозяина кабинета округляются, чуть не вылезают из орбит… Обер-лейтенант неуловимым движением выхватывает из кармана пистолет. «Пах! Пах! Пах!» — три пули прошивают грудь длинного, отбрасывая его назад. Двери кабинета распахиваются, и на пороге появляется невысокий человек, сжимающий в руке пистолет. При виде трупа длинного и замершего с пистолетом в руке обер-лейтенанта, он замирает.

— Господин Зиберт… — еле слышно шепчет он, не в силах оторвать взгляд от убийцы.

«Пах!» — пуля попадает ему в живот, и, сложившись пополам, невысокий человек падает. Но через его тело уже перескакивают другие — с автоматами. Менее чем через десять секунд обер-лейтенант Зиберт был мертв.

Снова я вижу большой кабинет. Снова за большим столом сидят высокие чины и расхаживает взад-вперед усатый. Бурное обсуждение, споры… То и дело кто-то, что-то кому-то доказывая, тыкает в расстеленную на столе карту… Но на этот раз не звучит доклад о сведениях, поступивших от отряда Медведева. Картинка тускнеет и размывается… Растворяется…

Я — пустота. Я — все, и я — ничто… А это что? Разве ничто может промокнуть???

Мелкий осенний дождик шуршит в остатках листвы осеннего леса. Холодно, сыро, противно… Я очнулся оттого, что по моему лицу стекают струйки холодной воды. Где я? Где… Стоп! Воспоминания огненными стрелами впились в мой мозг, выжигая картины пережитого. Осень? Какая осень?!! Последнее, что я помню, если не считать того странного сна, — снег вокруг, запах пороховой гари и немец, медленно нацеливающий на меня оружие. При воспоминании об этом я дернулся, перекатом пытаясь уйти с линии огня, и… И врезался плечом в мокрый, шершавый древесный ствол. Лес?!! Какой лес, когда вокруг не было ни одного деревца?!! Я сжался, не понимая, где нахожусь, но готовый ко всему. Ничего не произошло. Никто не стреляет в меня… Только шумят вокруг лес и дождь. Я сел на землю, привалился спиной к дереву и огляделся. Да, это явно не та зимняя степь возле Ровно. Это… Я вспомнил, как лечу вниз по склону, как вижу впереди дерево… Неужели я вернулся в свое время? Да, вот и две пропаханные моими ногами борозды на слежавшейся листве, покрывающей склон. А то дерево, под которым я сижу, — это, скорее всего, то самое, о которое я приложился головой. Так, значит… Значит, все то, что я пережил, попав в 1941 год… Это просто бред? Галлюцинация? Этого всего не было? А как же… Как же все ребята, с которыми я воевал? Как же Оля? Тоже — бред? Я осмотрел себя. Ничего не болит. Даже голова, хотя после такого удара она просто обязана раскалываться. Никаких следов ран, полученных на той войне. Одежда вся изодрана, но это может быть из-за падения. Дрожащими руками я достал из кармана кисет с табаком и кусочек газеты. Привычным движением свернул самокрутку, чиркнул зажигалкой… И замер снова. Какой кисет?!!

Какая самокрутка?!! Тупо уставившись на тлевшую самокрутку, я просидел, наверное, минуты две, пытаясь сложить пазл у себя в голове. Потом перевел взгляд на свои ноги, на грудь. Затертые до грязно-серого цвета сапоги, грязные ватные штаны неопределенного цвета… Ватник, который выглядит так, словно кто-то в нем дрессировал собак — правый бок изорван в клочья, да и в других местах зияют прорехи. Порывшись в карманах, я извлек две гранаты, горсть девятимиллиметровых патронов, полный магазин к МП, пистолет… Из голенища сапога достал маузеровский штык-нож… Значит… Это был не сон? Не бред?!!

Домой я добрался практически без приключений. Телефона конечно же при мне не было. Ребята, так и не найдя меня, уехали, так что пришлось добираться своим ходом. Я не виню их. Я ведь даже не знаю, какое сегодня число. Что там — какой сейчас вообще год?!! Поэтому пришлось топать через лес на своих двоих. Впрочем, там, в сорок первом году, я привык проходить и не такие расстояния и не по таким лесам. Слава богу, я сообразил, что выходить к людям в таком виде — не самая разумная идея. Больше всего я походил на бомжа. Поэтому пришлось прождать на опушке леса, возле небольшого дачного поселка, до темноты. Благо поздней осенью здесь не так оживленно, как летом. Под покровом ночи я влез в стоящую на самой окраине дачу и раздобыл себе поношенную, но более или менее приличную одежду. Удалось наскрести и какой-то мелочи — как раз на маршрутку хватит. А дальше… Полтора часа я дремал в маршрутке. Потом, когда въехали в Киев, тупо пялился сквозь окно на огни города. В голове ни одной мысли… Только мелькают лица друзей, оставшихся в сорок первом. Появляются перед мысленным взором и исчезают… Одновременно я всеми силами гнал от себя мысли о том сне, который видел перед пробуждением. О том, что могли эти сны означать. Маршрутка остановилась на светофоре. Все так же, равнодушно пялясь в окно, я скользнул взглядом по окружающим площадь Победы домам. На крышах двух домов, стоявших на противоположных сторонах проспекта, взгляд зацепился за большие цифры и замер. «1941» — возвещали цифры на доме, стоящем слева от проспекта Победы. «1946» — справа от проспекта. Не обращая внимания на взгляды людей, я глухо застонал.

Как я появился дома, как объяснялся с родными — оказывается, отсутствовал я всего лишь три дня, — это дело сугубо личное и никого не касается. Когда все разборы закончились, я, первым делом отоспавшись, залез в Интернет и перечитал краткую историю Великой Отечественной войны. Мы победили. Но победили на восемь месяцев позже, чем в той истории, которую я помню. Победили на сотни тысяч, а может, и — миллионы жизней позже. Когда все пошло не так? Если не считать моего появления, оставшегося историей практически незамеченным (несколько упоминаний об отряде Алексея Найденова, убившего первого рейхскомиссара Украины Эриха Коха, я все же нашел), то отличия начались с Курской дуги. Не зря, ой не зря я видел тот сон! Только это был не сон. Это я видел, как изменялось само время. В общем, контрудар немцев под Курском оказался неожиданностью для Красной армии. Точнее, даже не неожиданностью. Советское командование ожидало удара немцев, но… Наступление ожидалось немножко не в том месте, где оно произошло на самом деле. До последнего момента в Ставке велись споры об этом. Были и правильные точки зрения, но однозначного подтверждения, а следовательно — и поддержки они не получили. В результате немцам удалось прорвать фронт и, организовав небольшой котел, снова прорваться на восток. Недалеко. Километров двести-триста, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы задержать Красную армию. Достаточно для того, чтобы еще сильнее укрепить оборону, в том числе — и на правом берегу Днепра. Сколько жизней потребовалось, чтобы преодолеть последствия моего вмешательства, — я старался об этом не думать. Иначе можно сойти с ума. Я действовал по обстоятельствам. Я воевал и не прятался за спины других. Делал что мог… Я убил палача, загубившего тысячи невинных жизней. Того, кто должен был загубить еще тысячи. Точка.