Принцесса пепла - Лора Себастьян

— Так и было, — соглашается Блейз. — Еще за два года до Вторжения ты неизменно пыталась подарить мне самый красивый цветок, а я вечно от тебя убегал.

— Не помню такого, — признаюсь я, глядя на его стену. — Почему?

— Потому что ты просто так не дарила цветы, — отвечает Блейз. — У всех, кому ты вручала цветок, ты взамен требовала поцелуй.

— Неправда, — хихикаю я.

— Правда-правда, — настаивает друг. — Каждую Белсимеру ты носилась по замку с корзиной цветов, раздавала их всем встречным и требовала взамен по-целуй. Все считали тебя невероятно забавной и бес-прекословно тебе повиновались. Никто не мог тебе отказать — не из-за титула, — быстро поясняет Блейз остальным. — Все ее любили.

— А я вырос в захолустной деревушке на восточ-ном побережье, — говорит Цапля. — Даже в нашей глуши мы слышали о вас, о том, что вас невозможно не полюбить, о том, какая вы милая.

Эти слова согревают мне сердце, из глубин памя-ти всплывает смутное воспоминание, хоть я и не уве-рена, насколько оно истинно. Я помню, что у меня в руках плетеная корзина, помню, как служанки, по-вара и стражники наклоняются ко мне, целуют в ще-ку и говорят: «Спасибо, ваше высочество, я буду всег-да хранить ваш драгоценный подарок. Счастливой Белсимеры».

— Блейз явно меня недолюбливал, — шучу я.

Пару секунд друг молчит, словно колеблясь.

— Я тебя любил, — признается он. — Просто ты была такая маленькая, настырная девчонка и посто-янно бегала за мной, требуя тебя поцеловать. Ничего личного, просто в том возрасте я даже собственную мать отказывался целовать.

— Мы на корабле никогда особо не празднова-ли, — признается Артемизия. — Моя мать астреянка, но члены команды из самых разных стран. Если бы мы вздумали отмечать все принятые в их краях празд-ники, то на дело и времени бы не осталось. Это моя первая Белсимера.

— Значит, ты не знаешь историю праздника? — спрашиваю я.

— Кажется, не знаю. Мать научила меня именам основных богов, но она не мастерица рассказывать истории, — замечает Артемизия.

Вначале рассказа я запинаюсь, но постепенно го-ворю всё увереннее и, дойдя до момента, когда Сью-та делает цветы для Глайди, ловлю себя на мысли, что слушаю себя будто со стороны, словно моими уста-ми говорит мама. Повествуя о том, как Белсимера ро-

дилась из любви и дружбы, я чувствую, что по щекам текут слезы.

— Я слышал другой вариант легенды, — тихо го-ворит Цапля. — Белсимера родилась не из упавшей на цветок слезы Глайди, а в тот момент, когда она по-целовала Сьюту.

— Мои родители вечно спорили, то ли Белсиме-ра появилась на свет из раскрывшегося цветка, то ли бутон рос-рос, а потом превратился в Белсимеру, — вставляет Блейз.

— Не могу представить, чтобы твои родители спо-рили, — вырывается у меня. — Они так любили друг друга.

Блейз так долго молчит, что я уже начинаю боять-ся, что мои слова его ранили.

— Отец часто говаривал, будто они с матерью спо-рили именно потому, что сильно друг друга любили. Он говорил, что я пойму его, когда вырасту.

Эти слова больше похожи на признание, чем на рассказ о старом воспоминании, я почти уверена, что он говорит обо мне. К щекам приливает кровь, и я отворачиваюсь, чтобы Блейз не видел моего лица.

Друг кашляет.

— Пока я бродил вне дворца... успокаивался по-сле этого случая с кайзером, я хорошенько поразмы-слил, — вздыхает он. — Насчет дочки Тейна... — Он опять ненадолго умолкает. — Это необязательно, ты была права. — Я чувствую, что он говорит через си-лу, и его слова меня совершенно не радуют — после того, как Кресс показала свое истинное лицо.

— Блейз! — рявкает Артемизия.

— Артемизия! — добавляет Цапля, правда, гора-здо тише.

— Если вы двое назовете мне причину, по которой мы должны убить эту девицу — кроме того, что она

дорога Тео, — я готов вас выслушать. Но мы все зна-ем, что важнее всего прикончить Тейна, и этого бу-дет достаточно. — Сейчас Блейз говорит в точности как его отец, и у меня щемит сердце.

Очевидно, Артемизия хочет возразить, даже Ца-пля сердито пыхтит за своей стеной, похоже, ему то-же хочется убить Кресс. Я жду, что они выскажутся, я отчаянно хочу, чтобы они изложили свои разумные доводы, избавив меня от необходимости признавать-ся в собственной глупости, в своей доверчивости, ко-торая едва нас всех не погубила, однако друзья мол-чат. Я крепко зажмуриваюсь, собираю в кулак всю си-лу воли, чтобы рассказать правду.

— Крессентия думает, будто я соблазняла принца ради получения информации, — признаюсь я. — По-мимо этого она ни о чем не догадывается, но ей из-вестно, что я действую против кайзера, она знает про нас с Сёреном, как знает и то, что я украла у нее жи-вые камни и передала их своим сообщникам. До по-ры до времени она ничего не расскажет кайзеру, по-ка считает, будто я раскаиваюсь в своих поступках. Я заверила ее, что мне очень жаль, что всё кончено. Вот только не знаю, как долго она будет мне верить. Она хочет стать принцессой, и если заподозрит, что я стою у нее на пути... — Я умолкаю, борясь с вне-запно подступившими к горлу рыданиями.

Больно произносить всё это вслух, причем болит не только душа, я испытываю физическую боль: грудь сдавило, в сердце словно вонзили острый кинжал. Не важно, как сильно мне хочется убедить саму себя, что дело в дружбе, верности и чувстве долга, правда на удивление проста: я поставила Кресс выше собствен-ного народа, а она поставила свои амбиции выше ме-ня. Я совершила ошибку и больше подобной глупо-сти не повторю.

Я жду, что друзья меня осудят, назовут идиоткой, но они молчат, даже Артемизия не издает ни звука. Несколько минут царит молчание.

— Вот тебе и причина, Блейз, — решительно за-являю я наконец. — Я сделаю то, что должна, но не сейчас. Кайзер найдет способ меня обвинить, даже если не будет доказательств. Энкатрио сразу укажет на астрейцев — но мы этого и хотим, — однако если я всё еще буду во дворце, обвинят меня. За убийство Тейна, своего ближайшего друга, кайзер может меня убить и даже не вспомнит, что я еще могла бы ему пригодиться. Следует подождать возвращения Сёре-на,