На краю бездны - Александр Афанасьев

– А?

– Сваливать надо! – заорал атаман. – Все уже отошли!

Ерик, которого на деле звали Ершалаим, то есть Иерусалим, отвернулся, прицелился и дал очередь. По полу запрыгали три свежие гильзы, звуковая волна ударила по ушам.

– Отходить надо! – заорал атаман. – Всех касается! Приказ командования!

– Какая разница, где подыхать?! – проорал в ответ Ерик. – Что здесь, что там. Все равно подохнем!

– У меня машина есть! Отойдем!

Как назло, именно в этот момент что-то свистнуло, и тоненький пацанский голос крикнул по-русски:

– Дядя Ершалаим, в машину попали!

– Вот видишь! Нет машины!

Атаману хотелось материться последними словами, хотелось дать этому… лучше не говорить кому, чтобы с копыт и юшка по всему лицу, но в этот момент по стене горохом сыпанули пули, и стало не до разборок.

– Патронов надолго хватит?!

– Надолго! Хорошо запаслись, на всех хватит!

– Вот смотрю я, Серков… и думаю… вот зачем ты сюда влез? А? Зачем ты, казак, за жидами вернулся?

– Какой ты жид? Если бы ты был жид, не ты мне, а я тебе был бы должен!

– Плохой из меня жид.

– Зато пулеметчик хороший!

Вечером, пережив три штурма и потеряв двоих – обоих на совершенно дурацкой попытке пострелять еще раз из Б-10, которую сожгли после пятого выстрела (но эти пять выстрелов неплохо проредили атакующих), – решили все же отходить.

– Во время намаза надо! – Атаман Серков пытался протереть грязным платком слезящиеся от пота, грязи и порохового дыма глаза. – Когда намаз, они вообще не соображают, ракаты свои читают и все. Только как выйти…

– В ночь выйдем… – Ерик стоял над флагом с могендовидом, какие тайно были у всех кибуцников (открыто не разрешалось). Этим флагом были накрыты лежащие в углу просторного убежища несколько тел.

– Что так мало вас?..

– Кто раньше ушел. Кто тут лег. Мы ведь держаться пытались… Вон там дядю Есю сожгли… А фронт-то где?

– Какой фронт, – устало махнул рукой атаман, – линия обороны. Пока по каналу.

– Казаков-то отвел?

– Отвел… Кто остался.

Ерик посмотрел на часы.

– Через второй этаж отходить будем. Полчаса еще есть…

Второй этаж был разрушен и выгорел полностью: компьютеры, мебель, все. Только проломы окон в стенах, через которые мягко светит полумесяц, символ удачи, символ ислама – и все.

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, Господу всех миров…

Через ночной прицел наметили, где идти. Договорились – если кто-то ранен, то так и остается. Никто его не вытаскивает и группу не тормозит. Главная задача – прорвать кольцо. Прорваться хоть кому-то – они сделали все, что могли, и даже больше.

А последняя граната есть у каждого. Даже у пацана.

След в след, пригибаясь – несколько черных теней, еще несколько черных теней в черном мире. Черным этот мир сделала ночь, опустившись в положенное время на землю и укрыв черным покрывалом тьмы все совершенное за день людьми безумие.

То тут, то там – бормотание, правоверные молятся, усердно отдают Аллаху свои ракаты. Кто убил неверного на пути джихада, тот гарантированно попадает в рай. По крайней мере, так говорят те муллы, которые их послали сюда. Трупы – они везде, то и дело наступают в мягкое, упруго пружинящее под ногой. Трупами буквально завалены подходы к правлению кибуца, и они, как незримые стражи, охраняют это место, держат периметр. Кто-то где-то надрывно стонет, и это действует на нервы. Хочется повернуться, дать длинную, злую очередь, чтобы прекратить все это.

И все-таки вышли. Растворились в ночи – блуждать по обезумевшему миру, как библейские евреи по Синайской пустыне.

– Ну, что? Так и будешь водить нас сорок лет, как Моисей?

– Сейчас выйдем. Вон канал, кажется…

Каналы тут были особенными – закрытыми, чтобы не испарялась драгоценная, подаваемая туда вода, это квадратные бетонные желоба, примерно два на два. Во многих местах эти желоба были сейчас разрушены, и следовало быть очень осторожным, чтобы не провалиться.

Атаман прислушался.

– В канал! Ложись!!! – дико заорал он и бросился в грязную, вонючую, застойную воду, которая была здесь глубиной метра под два, чтобы скрыться от неминуемой смерти. Следом плюхнулся еще кто-то.

Он ушел под воду с головой – и в этот момент мир вдребезги раскололся…

Современные артиллерийские системы позволяют вести огонь с расстояния шестьдесят-семьдесят километров, ты не видишь сами установки, не слышишь, как эти орудия стреляют. Просто где-то вдалеке они задирают стволы в зенит – и в пятидесяти километрах от этого места мир раскалывается на части.

Били осколочными, с воздушным подрывом – они разрывались на высоте в паре десятков метров от земли по команде взрывателя и разлетались стальными осколками, пробивая человека насквозь. Это как стальная метла, такие снаряды используют против противника, находящегося на открытой местности. После него остаться в живых почти невозможно…

После того как артиллеристы перенесли огонь дальше, атаман, кашляя и отплевываясь вонючей, заразной водой, с трудом выполз наружу из оросительной системы, подтянулся и перевалил свое тело через край желоба. Все каналы были чем-то забиты, он даже не хотел знать чем, хотя с ужасом догадывался. Замер, отдыхая.

Потом почувствовал, что кто-то рядом, хватанулся за автомат.

– Я, – сказала темнота.

– Ерик?

– Помоги…

Их осталось четверо: он сам, атаман Серков, Ерик, женщина и тяжело раненный осколком пацан. Еще одна женщина догадалась прыгнуть за ним в оросительную систему, но захлебнулась. Остальных посекло осколками.

Артиллерия продолжала налет, небо разрезали алые трассы – шлейф от снарядов систем залпового огня, били ими непрерывно. Рация вышла из строя, понять, что происходит, было невозможно.

Хотя чего гадать – понятно, общее наступление…

Похоже, все-таки новый император оказался не трусом – дал ввязаться основным силам противника в сражение, хладнокровно пожертвовал первой линией, позволил бандитам, прикрывающимся исламскими лозунгами, несколько небольших побед, сконцентрировал за линией фронта резервы – и в решающий момент обрушил на врага всю артиллерию, какая была. Вон как бьют… не переставая, накрывают сплошным ковром. Только бы бомбардировщики не прошлись повторно – иначе сожгут дотла. Хотя нет – наверное, у бомбардировщиков цели дальше, в самой захваченной исламистами Персии.

Они же, те, кто остался, – даже не пешки. Статистически не значимые единицы в разыгрывающемся сражении. О них не знают ни в одном штабе, их никто не принимает в расчет. Надо сказать, что сыграли честно – предупредили по связи, что нужно отходить. Не выполнил приказ – сам и виноват.