Полуночный Сокол - Дэвид Геммел

Он решительно двинулся вперед, и толпа расступилась.

Бракус, Телорс и Бэйн быстро прошли мимо, пересекли площадь и остановили проезжавшую двуколку. Едва они отъехали от стадиона, как Бэйн увидел девушку в голубом, спокойно идущую сквозь толпу. Никто ее не заметил, даже не взглянул в ее сторону. Увидев Бэйна, она помахала ему и свернула в переулок.

Через полчаса двуколка остановилась у ворот виллы. Там ждали Персис Альбитан и Норвин. Свирепый, Бэйн и Телорс вышли, а Бракус остался.

— Нескучный денек, — сказал золотоволосый гладиатор. Телорс ухмыльнулся и пожал ему руку.

— Жду вас обоих на дне рождения!

Бракус откинулся на сиденье, жестом приказал кучеру ехать дальше.

Двуколка завернула за угол.

— Славный парень, — сказал Бэйну Телорс, — рад, что ты не будешь с ним сражаться.

Бэйн промолчал и пошел к дому.

Персис пытался с ним заговорить, но Бэйн прошел мимо и поднялся в свою комнату. Оставшись один, он подошел к окну и стал смотреть на море.

Через несколько минут к нему поднялся Свирепый.

— Ничего не было напрасно, — спокойно сказал он, — ее бы сожгли, не окажись ты в Городе. Два года ты мучился, что не сумел спасти Лию. А сегодня тебе это удалось.

Бэйн обернулся.

Она поблагодарила тебя, дружище, и была права. Я спас ее случайно, можно сказать, по ошибке, потому что император предложил исполнить мое второе желание. Если бы Волтан тебя убил, я бы с ним сразился, а она бы погибла. Моя месть убила бы ее, а я даже не узнал бы об этом.

Однако все вышло по-другому, — возразил Свирепый. — Ты мужчина, Бэйн, а мужчина делает выбор и несет ответственность за результат. Я слышал, как она сказала, что ваши пути разошлись. Да, каждого гладиатора можно упрекнуть в том, что он убивает людей ради славы, удовольствия зрителей или в погоне за богатством. Однако те, с кем мы сражаемся, имеют те же цели и выходят на арену добровольно. Так что злого умысла нет ни у одной из сторон. Ты не просил Волтана врываться в твою жизнь и лишать жизни любимую девушку. Это он олицетворял зло, а следовательно, мотивы твоих поступков поймет любой честный и благородный человек. — Свирепый вздохнул и сел на кровать. — Знаешь, я был на молебнах сектантов, и то, что они проповедуют, мне очень нравится. Я искренне верю в силу их учения. В моем сердце нет места ненависти, и, как они учат, я готов предложить дружбу и любовь каждому. Но любому, кто ворвется в мой дом и причинит страдание и боль Каре или слугам, я перережу горло без малейшего раскаяния. Окажись я на твоем месте в Ассии, я бы полмира обошел, чтобы найти того, кто убил мою любимую. Перестань мучиться, парень. Девушка жива! Мы все живы!

— Я благодарю за это богов, — отозвался Бэйн и посмотрел на Свирепого. — Я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. Этот день навсегда останется в моем сердце.

— Ты не злишься, что я не дал тебе отомстить?

— Злюсь ли я? Свирепый! Разве я могу злиться? Я следил за поединком и понял, о чем ты говорил мне все это время. Ты и Волтан не похожи на других. Я никогда не видел такой силы и концентрации. Я бы погиб, я отлично это понимаю. Мне никогда не сравниться с вами.

— Неправда, — возразил Свирепый, — сколько тебе лет… девятнадцать? Твои лучшие годы еще впереди. Лет через пять-шесть ты станешь сильнее и быстрее любого из нас. — Свирепый вдруг рассмеялся. — Молодые гладиаторы должны радоваться, что Бэйн покидает арену. Кстати, ты придумал, чем будешь заниматься? Можешь вложить деньги в какое-нибудь дело, облениться и растолстеть.

— Я еду домой, дружище, — объявил Бэйн, — император дал мне два дня, чтобы покинуть Город.

— Благодарность императора не знает границ, — пробормотал Свирепый.

Бэйн покачал головой:

— Он очень холодный человек, и от него трудно ожидать чего-то другого. Я возвращаюсь в Кэр-Друах. Хочу увидеть горы и походить по траве. Поехали со мной, научишь меня управлять фермой.

— Я бы поехал, но через четыре месяца Кара выходит замуж, и я хочу присутствовать на торжестве. Еще хочу дождаться правнуков. Надеюсь, будет мальчик! Девочка — это прекрасно, но нужны перемены. — Он встал и обнял Бэйна. — Может, тебе стоит помириться с отцом?

Бэйн поцеловал Свирепого в щеку.

— У меня нет отца, а если бы я мог его выбрать, им был бы ты.

— Приятно это слышать, спасибо. Давай теперь спустимся и пообедаем со всеми. Я сильно проголодался.

— Последний вопрос, — сказал Бэйн, — ты собираешься сегодня напиться?

— Наверное, — усмехнулся Свирепый. — Мне не нравится убивать даже таких негодяев, как Волтан.

— Тогда давай напьемся вместе. Можно будет поговорить о духах и звездах и молоть ерунду о смысле жизни.

— Болтун. Но напиться можно, — согласился Свирепый.

По долине мела метель, молодой жрец скрючился у подножия скалы и смотрел, как ветер сдувает горячую золу и уносит тепло от его окоченевшего тела. Бануин сидел сгорбившись у холодного камня и чувствовал горечь поражения. Четыре раза за последние шесть месяцев он пытался освободить призраков Когденова поля, но всякий раз они его игнорировали и продолжали жестокую бессмысленную битву.

Последний раз он пытался убедить призрак Валануса, объясняя, что битва проходила под ярким солнцем, а сейчас над полем светит луна. Валанус рассмеялся и показал на небо.

— Солнце так и сияет, — прокричал он, — в небе ни облачка. Сгинь, демон. Вперед, ребята! Еще одна атака, и мы победим!

Ветер стих, и дрожащий Бануин подложил сухих веток в угасающий костер. Ветки занялись, и он протянул к теплу руки.

Король позволил ему сделать последнюю попытку и отлучиться на три недели. И снова он потерпел неудачу. Завтра он должен вернуться в Старые Дубы, как и обещал.

— Меня беспокоят души умерших, — сказал Коннавар, — но, по правде, живые волнуют меня гораздо больше. Твоя информация об армии Джасарея для нас просто бесценна. Только у тебя есть такой талант, Бануин, ты — глаза народа ригантов.

Коннавар был прав, но призраки Когденова поля словно кинжалы ранили сердце Бануина. Он слышал, как от этих кошмаров стонет земля. Поле до сих пор не поросло травой — на мертвой бурой земле не было ни былинки. Бануин оглянулся — на заснеженном поле снова сражались призраки. Бануина охватило отчаяние.

На другом берегу моря собирались армии, а четыре армии Пантер, численностью двенадцать тысяч человек, уже переправились через узкий пролив и разбили лагеря на землях Цении. Многие ценийцы завербовались лазутчиками и ждали войны, которая, как все знали, начнется весной — быстрый захват северных территорий Норвии, а затем земель ригантов. Война означала, что души умерших поведут вечные битвы, ослабляя дух земли.

«Нужно что-то делать, — думал Бануин, — брат Солтайс всегда говорил, что правда сама по себе обладает огромной силой». Но ведь он пытался донести до этих воинственных призраков правду, и оказалось, что правда им не нужна. «Что же мне делать?» — думал он.