Зимнее серебро - Наоми Новик

— По стариковским меркам очень уж там зябко, — поведала я. — Всюду окна, да такие громадные! Вдвое выше вот этой стены. — И я махнула рукой, показывая. — А стены-то в тамошней спальне что в бальном зале. Шесть каминов горят, а без них не заметишь, как окоченеешь. И все-то там золотое: и рамы у окон, и ножки у столов, и ванна — всё-всё. Целых шесть женщин прибирают одну комнату.

Они все счастливо вздохнули, и Эдита сказала Нолиусу:

— Не завидую я тем, кому выпало вести такой дом! Столько хлопот!

Дворецкий серьезно покивал в ответ, хотя оба внутри так и бурлили от черной зависти, что эти хлопоты не им достались. Но и у них в ведении дом немаленький, они-то хорошо понимают, каково это, — и тем утешаются.

До чего глупо все это было — но в то же время не так уж глупо: у всех у нас появился повод отвлечься от дел и посидеть вчетвером за чашкой чая в теплой комнате, где за моей спиной горел камин. Никому из нас такого не положено: только плохие слуги лентяйничают и пренебрегают своими обязанностями, а герцогиня плохих слуг не держит. Эдита отпила еще глоток из своей чашки и задумчиво спросила меня:

— А что вы скажете о той самой скатерти, любезная Магрета? Помните, подарок на свадьбу воеводской дочери? Свадьбы тогда не случилось. А скатерть-то дивная.

Конечно, я помнила — да и как не помнить? Воевода сражался вместе с герцогом, и тот хотел отблагодарить его. В доме все были заняты по горло — и герцогиня, и ее женщины. А я год от года брала все меньше и меньше рукоделия. Ирина же подрастала. Ох, говорила я, мне ведь еще Ирину обшивать — когда мне все успеть?! И я с охами и вздохами просила прощения, но работу, которую поручала мне Эдита, выполняла чуть медленнее, чем полагалось. Поэтому Эдита и давала мне поменьше. Но в том году Ирине минуло четырнадцать, и Эдита приказала поднять в наши комнатушки несколько корзин шелка-сырца. Улыбаясь, она сказала, что приспел срок Ирине обучиться рукоделию: вот вы ее и обучите, любезная Магрета. И на все про все у вас месяц.

Так что работа, какой я пыталась избежать, ко мне вернулась. Я пряла шелк в одиночку, ночью, пока моя девочка спала, — в глазах у меня кололо, пальцы зудели. По Ирине к тому времени видно было, что она не красавица: лицо худое, бледное, нос острый. Если заставить ее щуриться над пряжей да горбатиться ночами без сна у камина — совсем уродиной станет, так я рассудила. Может, жених у нее будет не из лучших, но уж хоть какой-нибудь дом для нее отыщется. Скажем, возьмет ее в жены человек постарше годами, который уже на красоту эту не смотрит. И будет у нее спаленка не под самой крышей, а сама она станет хозяйкой в своем доме. А там, глядишь, и для меня уголок найдется. Если дитя родится, я буду сидеть себе и качать колыбельку и шить только маленькие одежки.

Я спряла шелк, а потом самыми тонкими иглами вышила стебли и цветы с герцогского герба. Как будет у воеводской дочки какое-нибудь торжество, думала я, застелит она стол скатертью, а та ей напомнит, кто покровитель ее семейства и кто преподнес ей такой царский подарок. Только ничего этого не произошло. Вместо торжества случилась лихорадка. Воеводская дочка не дожила до свадьбы, а ее жених взял за себя другую девицу без всяких знатных покровителей. И все мои часы, проведенные за работой, все нытье и зуд — все это было обернуто бумагой и запрятано в герцогинин шкаф. Вдруг кому-то еще придется делать подарок.

— Если только вы готовы ею пожертвовать, то я бы ее взяла, — ответила я. — Благодарю вас, Эдита.

Это была любезность с ее стороны — любезность сродни извинению. В свое время ей недостало мудрости помочь мне со скатертью — тогда сейчас это была бы наша общая работа. В следующий раз, когда герцогине понадобится вручить кому-то памятный дар, у Эдиты уже не будет в запасе обернутой в бумагу скатерти. Придется домоправительнице суетиться и добывать подарок — а лишней пары рук в комнатушках под крышей у нее больше нет. Зато Ирина явится на свадьбу не с пустыми руками. Эта скатерть Ирине нужна. Ведь я не позволила ей увянуть до срока от тяжкой работы, и оттого отец не оставил ее наверху как лишнюю пару рук, чтобы она пряла и шила для жен своих братьев. Нет, отец возложил корону на ее блестящие темные волосы, которые я расчесывала. И отец отдал ее в жены демону.

— Ох, ну конечно, вы же столько намучились с этой скатертью, — вздохнула Эдита.

Она поняла, что извинения приняты, и ей явно полегчало. Им всем троим полегчало. Мне уже не в радость были их танцульки, не мне хотелось величаться, оттого что теперь моя госпожа — царица. Они улыбались, понимая, что я не собираюсь взыскивать с них старые долги — уж очень это хлопотно, а я нынче стара для всего этого. Ох, мне бы вскарабкаться к себе в комнатушки под самую крышу, придвинуть к огню тяжелое кресло да опять запереть дверь. Но нынче уже так не выйдет.

Мы допили чай, и Эдита принесла мне скатерть, а Нолиус нарисовал, как проехать к дому панова Мотеля, и я все это унесла наверх. Герцог с Ириной стояли на балконе. Два лица, обращенных друг к другу, были что темные тени на сером небе; словно сотканные из одной нити, они смотрелись один в другого как в зеркало. Ирина ростом удалась в герцога, и нос у нее был отцовский. Я, пригнув шею, поспешила укрыться в уголке и сидела там несколько минут, пока герцог не ушел.

Ирина вошла с балкона в спальню и разложила на постели скатерть.

— Спасибо, Магра, — рассеянно проговорила она.

Она раскрыла свой деревянный ларчик. Там на дне лежала серебряная цепь и дюжина коротеньких толстых свечек. Поверх них Ирина уложила скатерть. Она касалась ее руками, но отстраненно, не задумываясь, сколько труда и времени было потрачено, чтобы соединить шелковую нить и ткань. Но ей ни к чему об этом думать — ни тогда, ни сейчас. Тогда я дала ей поспать, и сейчас пусть лучше ее мысли занимают короны и демоны. Иначе те сживут ее со свету.

Она захлопнула ларец: в покои вошел царь в окружении слуг. Он холодно глянул на Ирину.

— Тебе что, надеть больше нечего? — брезгливо осведомился он и, упав в кресло, вытянул ноги — сперва одну, потом другую. Слуги стащили с него сапоги. Царь поднялся, встал посреди комнаты — и так стоял не шевелясь. А слуги суетились вокруг него, снимая плащ, пояс, рубаху, штаны — все, что на нем было.

— У нас есть синее платье, — прошептала я Ирине на ухо.

То синее платье шила для нее я. В свадебной суматохе о нем позабыли: закончить его вовремя, чтобы положить в сундук с приданым, я не успевала, да и не годилось оно для царицы. Я его шила для Ирининых ужинов с отцом — оно оттенило бы ее толстую косу и немного сгладило бы бледность. Но Ирина умчалась в царских санях, а с нею и сундук с приданым; я же осталась одна-одинешенька в стылых комнатушках. Я знала, что скоро ко мне подселят других горничных, и все думала: хоть бы меня-то отсюда не переселяли. Я достала недошитое синее платье и вновь принялась за него. Вот закончу его, рассуждала я, отнесу его вниз Пальмире, чтобы герцогиня его видела. Дескать, и от меня ей польза есть. Поэтому платье я дошила.

Ирина согласно кивнула. Сама я за платьем не пошла. Я вышла из покоев, кликнула девчонку-горничную и велела ей принести платье из холодных комнатушек. Она ослушаться не посмела: ну как же, я теперь была важная птица, целый час гоняла чаи с Пальмирой, Нолиусом и Эдитой. Я вернулась в покои: Ирина у балконной двери глядела на лес, а царь, весь голый, стоял у камина. Ему подавали то рубаху, то камзол из сундуков и коробок, что громоздились как небольшая крепость. А он отмахивался: мол, то не так и это не этак. На нас он не обращал ровным счетом никакого внимания. И не в том дело, что мы были всего-навсего слуги. Ни Галине, ни герцогу не пришло бы в голову торчать столько времени перед зеркалом в чем мать родила, копаясь в гардеробе. Им-то небось стыдно бы стало, они бы чем-то прикрылись. А этот своей наготы нисколько не стыдится. Ему, видно, ничего не стоит выйти прямо так из покоев и предстать перед кем угодно. Хоть голым, хоть одетым — ему все одно. Одежда ему, похоже, лишь для того, чтобы тешить свою красоту. А если ни один наряд царю не приглянется — что ж, царь и так хорош. И пусть все кругом стыдливо прячут глаза и притворяются, что царь не голый.