Тень ночи - Дебора Харкнесс

– Стихи Мэтта?

Я замедлила шаг и почти остановилась. Я знала, что Мэтью любил и знал поэзию. Но чтобы он сам писал стихи…

– Да. Правда, сам Мэтт утверждает, что они годятся только для дружеского прочтения. Мы все восторгаемся элегией, которую он написал по случаю кончины Филипа Сидни – родного брата Мэри: «Людские очи, уши, мысли / Питал ты щедро нектаром совершенства своего». – Джордж улыбнулся. – Одно это стихотворение чего стоит. Но Мэтью без восторга относится к печатному станку и говорит, что печатные книги лишь умножают разногласия и незрелые суждения.

Современное оборудование в лаборатории не мешало Мэтью оставаться консерватором, восхищающимся старинными часами и винтажными автомобилями. Я сжала губы, чтобы не улыбнуться очередному свидетельству его приверженности традициям.

– А чему посвящены стихи Мэтью? – полюбопытствовала я.

– В основном любви и дружбе, хотя с недавних пор они с Уолтером начали обмениваться стихами о… предметах более мрачного свойства. Они теперь и думают совершенно одинаково, словно у них общий разум.

– Более мрачного свойства? – переспросила я.

– Они с Уолтером далеко не всегда одобряют происходящее вокруг. – Джордж понизил голос и огляделся по сторонам, не прислушивается ли к его словам кто-нибудь из прохожих. – Оба стали какими-то нетерпеливыми. В особенности Уолтер. Часто опровергают ложь тех, кто наделен властью. Это опасная тенденция.

– Опровергают ложь, – повторила я. Мне вспомнилось знаменитое стихотворение «Ложь»: анонимное, но приписываемое Уолтеру Рэли. – «Ложь при дворе сверкает, / Но свет ее подобен свечению лесных гнилушек». Вы об этом?

– Значит, Мэтт читал свои стихи и вам. – Джордж снова вздохнул. – Он умеет несколькими словами передать целую гамму чувств и пласты смысла. Я завидую его таланту.

Стихи были мне известны, однако я и подумать не могла, что их написал Мэтью. Но впереди у нас еще предостаточно вечеров, когда я ненароком расспрошу мужа о его литературных занятиях. По молчаливому согласию мы с Джорджем оставили эту тему. Он стал рассказывать о тяготах писательской жизни. Он считал, что необходимость выживать толкает писателей на увеличение числа публикаций в ущерб качеству. Затем он пожаловался на недостаток грамотных редакторов, способных вылавливать ошибки, чтобы те не перекочевали на печатные страницы.

– А вот и аптека Чандлера, – сказал Джордж, указывая на перекресток улиц.

Центр перекрестка занимал покосившийся крест, стоявший на каменном постаменте. Возле креста копошилась ватага уличных мальчишек. Отыскав в основании постамента шатающийся булыжник, они расшатывали камень, стараясь его вытащить. Не надо было обладать чутьем ведьмы, чтобы догадаться: очень скоро булыжник полетит в окно какого-нибудь магазина.

Чем ближе мы подходили к аптеке, тем холоднее становился воздух. Как и возле собора Святого Павла, из здешних недр исходил поток силы. Но даже он не заглушал гнетущего ощущения бедности и безысходности, которым веяло от этого квартала. На северной стороне улицы стояла полуразвалившаяся старинная башня. Окрестные домишки выглядели так, словно порыв ветра вот-вот унесет их прочь. Двое мальчишек из ватаги хотели подойти к нам поближе, но Пьер, тихо зашипев, тут же охладил их интерес.

Аптека Джона Чандлера великолепно вписывалась в средневековую обстановку квартала. В помещении было сумрачно и как-то тревожно. Пахло чем-то едким. С потолка свешивалось чучело совы. На стене скалились зубастые челюсти, принадлежность которых я даже не стала пытаться определить. Ниже располагалось изображение несчастного человека, которому отсекли руки и ноги, предварительно их сломав. Это было сделано несколькими видами оружия, также изображенными на рисунке. Мало того, левый глаз бедняги был проткнут плотницким шилом.

Из-за портьеры к нам вышел сутулый человек в черном выцветшем бомбазиновом балахоне, который здорово напоминал академические мантии студентов Оксфорда и Кембриджа и вполне мог соперничать с ними по части помятости. Лучистые светло-карие глаза аптекаря спокойно встретились с моими. Я ощутила характерное покалывание по всей кожи. Чандлер был ведьмаком. Пройдя бо́льшую часть Лондона, я наконец-то встретилась со своим соплеменником.

– А окрестные улицы с каждой неделей становятся все опаснее, – сказал Джордж, выглядывая за дверь.

Я успела увидеть любопытные, нагловатые физиономии мальчишек.

– Совсем от рук отбились. Прямо стая волчат, – согласился Чандлер. – Чем я могу быть полезен вам сегодня, господин Чапмен? Никак головные боли вернулись и вам снова требуется моя настойка?

Джордж стал подробно перечислять свои многочисленные болячки и недуги. Каждую из них Чандлер встречал сочувственным бормотанием и все ближе подвигал к себе конторскую книгу. Затем они оба принялись ее листать, а я получила возможность осмотреться.

Аптеки Елизаветинской эпохи являлись своеобразными универсальными магазинами. Небольшое помещение было чуть ли не до потолка забито товарами. Я увидела стопки иллюстрированных плакатов вроде того, что висел на стене. Рядом выстроились банки с засахаренными фруктами. Отдельный стол был выделен для книг, где новые соседствовали с потертыми. Мрачный интерьер аптеки оживляли глиняные кувшины с наклейками, где значилось их содержимое: лекарственная трава, пряность или что-то еще. Животное царство было представлено не только чучелом совы и челюстями на стене, но и высохшими тушками грызунов, подвешенных за хвост. Помимо них, я увидела склянки с чернилами, гусиные перья и мотки бечевки.

Ассортимент товаров если и был упорядочен, то лишь отчасти. Чернила и перья находились рядом с книгами, как раз под мудрой совой. Мыши висели над горшком с надписью «Крысиный яд». Возле горшка лежала книга, обещавшая помочь не только с ловлей рыбы, но и со строительством разнообразных приспособлений и ловушек для поимки хорьков, канюков, крыс, мышей и всех прочих видов зверей и насекомых. Я постоянно думала о том, как избавить архив Мэтью от мышей. Рекомендации, даваемые в книге, превосходили мои хозяйственные способности, но я сумею найти тех, кто справится с этой задачей.

– Прошу прощения, госпожа, – пробормотал Чандлер, проходя мимо.

К моему удивлению, он снял подвешенных мышей, перенес на подобие верстака, где быстро и ловко отрезал им уши.

– А на что годны мышиные уши? – спросила я у Джорджа.

– Истолченные мышиные уши хорошо снимают бородавки, – с энтузиазмом принялся объяснять мне драматург, наблюдая, как Чандлер орудует ступой.

Радуясь отсутствию у себя бородавок, я переместилась к сове, охранявшей отдел канцтоваров. Там я нашла склянку густых чернил сочного красного цвета.

Учтите, госпожа, если вы принесете эту склянку домой, ваш друг-варг вряд ли будет доволен. Чернила сделаны из крови ястреба и предназначены для написания любовных заговоров.

Итак, Чандлер владел силой телепатии. Я поставила склянку на место и взяла журнал с измятыми, обтрепанными страницами. В Елизаветинскую эпоху такие журналы называли памфлетами. Верхняя картинка первой страницы изображала волка, напавшего на ребенка. Две нижние запечатлели жестокие истязания узника и его казнь. Мне это напомнило таблоиды, какие обычно продаются на кассах современных супермаркетов. Перевернув страницу, я наткнулась на не менее жуткий рассказ о некоем Петере, имевшем прозвище Пень. Этот Петер оборачивался волком, нападал на мужчин, женщин и детей и высасывал из своих жертв всю кровь, обрекая их на смерть. Значит, уже тогда людям были известны не только шотландские ведьмы, но и вампиры.