Жнецы страданий - Екатерина Казакова

Тамира вышвырнуло в мокрую ночь таяльника внезапно и страшно. Колдун корчился на коленях и скреб руками шею, силясь ослабить, сдернуть удавку. Он будто еще чувствовал, как веревка стискивает горло, как трещит хребет…

Ноги не слушались, размякли, словно восковые, руки и те едва подчинялись. Парень сидел на мокрой земле и трясся, исходя липким потом. Зубы выбивали звонкую дробь, брюхо судорожно сжималось, в голове стоял шум, перед глазами все мелькало.

Совладать с собой выученик Донатоса смог еще очень не скоро, а когда вскинул глаза, навий стоял рядом – зыбкий, прозрачный – и смотрел с сочувствием.

– Я приду отпустить тебя, когда настанет час, – прошелестел лишенный выражения голос в голове у Тамира. – Я прихожу отпустить всякого. Но кто отпустит меня?

Послушник смотрел на того, кто когда-то давно был Осененным, на того, кто породил Ходящих, и в груди разгорался гнев.

– Тебя? Да будь моя воля, я бы тебя по ветру развеял, – прошипел парень, не заботясь о том, что говорит вслух.

– По ветру. – В голосе навьего прозвучала тоска. – По ветру…

И тот, кто когда-то был Волынцом, исчез, понимая, что наузник ничем не может ему помочь.

…Когда Тамир проснулся, весенний ветер приносил в шалаш дым от разгоравшегося костерка и ругань Велеша. Послушник выбрался на свежий воздух, моргая и чувствуя себя больным и разбитым. Приснится же такое.

Старший ученик Донатоса обернулся к заспанному парню и со злостью спросил:

– Ты до ветру ночью ходил?

– Не-е-ет… Я спал… – растерянно ответил колдун. – Такая дурь снилась…

– Дурь? Вот это – дурь.

И Велеш ткнул пальцем себе под ноги.

Тамир наклонился и с ужасом увидел стертую линию обережного круга. Запоздалое понимание оглушило его. Парень поднял виноватые глаза на собеседника.

– Мне сон снился. Я думал, что снился, я это… выходил.

– Да плевать мне, что тебе там снилось! – рявкнул старший. – Хоть девки голые! Почему черта обережная стерта?

Младший послушник в ответ на это хлопал глазами и молчал. А что сказать? Увидел навьего? Вышел из обережного круга? И потом, пока корчился, собственным задом стер проложенную ножом линию? А подправить даже не подумал?

Велеш ударил наотмашь.

Тамира снесло к шалашу. Парень рухнул спиной на еловые ветки, захлебываясь от боли, не в силах сделать вдох. Старший шагнул к нему, сгреб на груди кожаную верхницу, рывком поставил на ноги и снова врезал, выплевывая слова:

– Это. Встрешниковы. Хляби. Стерев. Черту. Ты. Мог. Убить. Нас. Обоих.

Каждое слово сопровождалось тяжелым ударом. Где-то между Хлябями и чертой Тамир снова упал, и дорабатывал его Велеш уже ногами. Потом вздернул за волосы, заглядывая в разбитое лицо.

– Был бы я гнидой, я б тебя не тронул. И вообще промолчал бы. А когда вернулись – рассказал бы все наставнику. Но ему я не скажу. Потому что я не сволота. А ты теперь до смерти помнить будешь, что ежели разорвал обережный круг из блажи какой, то хоть спящий, хоть Ходящий, хоть живой, хоть подыхающий – его закроешь. Понял?

Тамир, захлебываясь кровью, кивнул. Только после этого Велеш отошел.

Избитый выученик с трудом сел, пытаясь раздышаться от боли. Несколько раз сплюнул вязкую багрово-красную слюну и осторожно пошатал пальцем зуб. Снова сплюнул. Зуб остался лежать на ладони. Тамир потрогал языком рану в десне. Больно.

Хорошо хоть не передний, а то до старости шепелявить бы пришлось.

Да еще и рожа теперь вся перекошена. Щупаешь, ну чисто тюфяк сырой – неровная, под пальцами проминается и мокрая от кровищи.