Леди и война. Пепел моего сердца - Карина Демина

Его Кайя тоже знает…

…этот человек был среди тех, кто его предал.

Когда?

Когда приходили паладины и мир сломался.

— После обстоятельного и зрелого взвешивания всех данных и после рассмотрения общеизвестных фактов, касающихся обвинений, предъявленных ему… — голос разносится по залу, и притихшие зрители ловят каждое слово, — суд по разумному убеждению и по совести вполне удостоверился в том, что названный Кайя Дохерти виновен в том, что поднял против народа войну, поддерживал и продолжал ее…

Война. Кайя не способен поднять войну.

Он сам есть война.

Это врожденное. Но объяснять не хочется.

…сегодня ночью ему рассказывали о лете.

— Он был и является виновным в преступных намерениях и попытках… — судья делает паузу, которая нужна, чтобы отдышаться. — За все эти изменнические действия и преступления настоящий суд приговаривает его, настоящего Кайя Дохерти, как тирана, изменника, убийцу и общественного врага народа к смерти путем отсечения головы от туловища.

Кайя рассмеялся.

Они и вправду вознамерились его убить?

Это очень сложно сделать. У темноты не получилось, хотя она старается…

Она рисует, черным по черному, зачерпывая полные горсти мрака, высыпает его на руки Кайя. И он пытается удержать.

Зовет.

Всегда по имени.

— Пожалуйста… я знаю, что ты меня слышишь. Я знаю…

Дорога длиной в зиму.

Земли Дохерти. И пограничный вал. Из-за выпавшего снега он выглядит высоким, непреодолимым, и обындевевшие колья торчат из белых стен предупреждением: здесь нет места чужакам.

Когда этот мир успел разломиться надвое?

Теперь Урфин держится рядом, и хорошо — мне спокойней.

— Мы принимаем всех, кто приносит клятву дому, — сказал он, когда мы остановились на гребне вала. Граница, отделяющая снег от снега, и серебро реки где-то у самого горизонта. — Сюда идут многие. Семьями. Иногда — родами. Началось еще в прошлом году…

Над валом подымаются дымы, серые нити, на которых держится по-зимнему тяжелое небо. И луна — она показывается рано, едва ли не в полдень, почти касается земли.

Словно яблоко на золотом шнурке.

В Палаццо-дель-Нуво на Зимний праздник ставили дерево из проволоки и лент. На ленты вешали яблоки, пряники и конфеты…

…хлопушки…

…и бумажные коробочки с «тайными дарами», милыми пустяками, которые преподносились анонимно этаким знаком симпатии. Я получила браслет со стеклянными колокольчиками и шкатулку для булавок…

— …ресурсов пока хватает. У нас есть зерно, и мука, и возможность получить еще, поэтому голода не допустим. Но люди все равно боятся. И оказавшись за валом, начинают думать о войне с теми, кто остался по ту сторону. Им кажется, что еды не хватит на всех. Каждого, кто пришел позже, они ненавидят. Это эхо, Иза…

…мы спускаемся и пересекаем заснеженную равнину. Два десятка всадников. Слишком мало, чтобы воевать, но я верю Урфину.

— Войско завязнет. Да и людей потеряем немеряно. Дядя же проведет тропой…

…тропы Магнуса прокладывали другие люди.

Они не пытались заговорить или сделать вид, что рады услужить, скорее смотрели с интересом или же злостью, иррациональное, беспричинной.

Тоже эхо?

Тогда что же происходит в самом Городе?

Когда я озвучила вопрос, Магнус вздохнул:

— Там нечем дышать.

И я поверила.

Мы пробирались окольными тропами. Помню лес, по зиме выглядевший мертвым. Решетку из ветвей, сквозь дыры в которой падал снег. Помню болото — равнину с высокими грядами и синие зеркала озер. Невысокие сосны и голые стволы берез.

Помню плоскогорье, изрезанное реками, которые отказывались покориться морозу. И гранитную равнину гейзеров. Над равниной плыл дым, и земля время от времени вздрагивала, выпуская очередную горячую струю. Стойкий запах серы и грозный рокот.

Птичьи гнезда на земле.

И редкие синие цветы. Так странно видеть их зимой, но… здесь, наверное, зимы не было.

Я еще подумала, что обязательно вернусь сюда с Настеной. Мне так много нужно ей показать.

Еще были далекие города, подходить к которым было опасно.

И тракт, где нас ждала подвода.

Вдали виднелись стены Города, и запах его, тот самый, отравлявший воздух, ощущался на губах. Был первый месяц весны и первый же дождь, который я собирала в ладони, умывая лицо.

…Кайя…

Зову, хотя знаю, что не откликнется.

Он слышит меня. И молчит. Почему?

А перевозчик ждет. Нервничает. Ему хорошо заплатили, полагаю, вовсе не деньгами, а шансом убрать семью на Север. Но сейчас он боится за свою собственную шею, но не смеет поторопить.

На подводе — деревянные ящики. Длинные. Из темных досок, от которых несет формалином и рыбой. Я не сразу понимаю, что перевозили в этих ящиках, а когда доходит, то становится жутко.

Нет. Ни за что.

— Они чистые, — говорит Магнус. — Ласточка моя, так надо.

…Кайя, пожалуйста… я не хочу ехать в гробу…

Здесь нет гробов, но есть мертвецы, которых стало слишком много. Республика спешит наказать виновных в бедах народа. И на площади Возмездия каждый день случаются казни.

Тела вывозят за Город. Не только казненных, но и умерших от болезней или голода. Мертвецов ждут глиняные карьеры, в которых уместятся тысячи человек…

А ящики возвращают.

Зачем они вообще нужны? Почему просто не сгружать на подводы? Или вид мертвецов напоминает живым о бренности бытия?

Ящик достаточно просторен, чтобы вместить меня и Урфина. Крышку закрывают. И сверху ставят другой… третий… темно. И жутко. Я вдруг чувствую себя погребенной заживо.

— Спокойно, Иза, все хорошо, — Урфин не позволяет панике взять верх. — Зато никто не сунется их проверять. Мы без проблем доедем до места.

Скрип колес. Покачивание. Дорога неровная, и телега кренится то влево, то вправо.

Ее и вправду не останавливают. И путешествие длится, длится…

— Спи, — мне предлагают край плаща и плечо вместо подушки.

Я засыпаю, но во сне продолжаю играть в прятки. В темноте легко спрятаться, но я найду тебя, Кайя. Я не позволю тебе остаться там одному.

Из ящика меня вытащили, поставили на ноги, которые изрядно затекли.

— Не смотри, — прошептал Урфин и, понимая, что эта просьба вызывает желание совершенно обратное, набросил на голову плащ. — Не надо это видеть.