Леди и война. Пепел моего сердца - Карина Демина

Детям не место во взрослых войнах.

А в шкаф заглядывают. И дверцу оставляют открытой — я слышу по звуку, и сама замираю, понимая, что в любой момент наш тайник может быть обнаружен.

Время тянется… так медленно.

Громко стучит сердце. И собственное дыхание слышится слишком уж громким.

Почему эти люди пришли сюда? Случайность или произошло то, чего Магнус опасался? Как надолго они здесь? И если уйдут, то… уходят. Хлопает входная дверь, вызывающе громко, как мне почудилось, словно бы кто-то давал понять — чужаки убрались. Можно покинуть убежище.

Нельзя.

Я не стану рисковать.

— Давай спать? — предлагаю шепотом. — Сейчас мы заснем, а когда проснемся, то тех людей здесь не будет.

Не вижу Йена, но его пыльная клейкая ладошка касается моей щеки. Гладит.

Успокаивает.

И мне становится стыдно. Я не имею права на страх.

— Спасибо. Хочешь, я расскажу тебе сказку? Правда, я не знаю, какие сказки принято рассказывать в вашем мире, но… какая разница, правда? Сказка — она всегда сказка… эта — про колдунью и одного мальчика, в сердце которого попал осколок волшебного зеркала. И сердце стало неживым. Но все закончилось хорошо, в сказках только так и может. Будешь слушать? Конечно, будешь. Далеко-далеко, в одном Городе, который совсем не похож на этот город, жили две семьи.

Йен слушает.

Он засовывает в рот большой палец, и Настька точно также делает, когда пытается себя успокоить.

— В одной семье рос мальчик. Во второй — девочка. Они не были братом и сестрой, но любили друг друга как родные…

…что я делаю?

— …родители их были бедны и жили в каморках двух соседних домов. Каморки находились под самой крышей, а улочка, разделявшая дома, была узкой, а кровли домов вовсе сходились. И между ними тянулся водосточный желоб. Здесь-то и смотрели друг на друга чердачные окошки от каждого дома. Стоило лишь перешагнуть через желоб, и можно было попасть из одного окошка в другое…

…зачем я приручаю этого ребенка?

Притворяюсь ему другом. Играю. Сказки рассказываю. Заставляю себе верить. А потом отдам в «надежные и добрые руки»? Буду врать себе, что так для него лучше?

— Дети ходили друг к другу в гости…

…отправлять подарки ко дню рожденья от имени Анастасии.

…или вовсе постараюсь вычеркнуть из памяти сам факт его существования?

Это не получится. Если бы не видеть, а просто знать, возможно, и удалось бы. А теперь… Йен есть, этого не изменить. Вот он, лежит, прижимается ко мне, сопит. Заснул, кажется. Вот тебе и сказка… или сказочник такой?

Его следовало вывезти из Города. Пожертвовать охраной, все равно от нее пользы нет, и отправить. В Ласточкино гнездо, к границе, неважно куда, лишь бы подальше от этой безумной войны и площади Возмездия. Не пощадят же.

Настей я не стала бы рисковать.

Не знаю, сколько времени мы провели в тайнике, показалось — целую вечность, на самом деле вряд ли больше часа, но Магнус все-таки появился. Он открыл тайник и спросил:

— Вы целы?

Йена вытащили. Помогли выбраться и мне.

— Целы.

Только ноги затекли так, что стоять могу, лишь упершись обеими руками в стену, покачиваюсь, словно пьяная. И стараюсь не смотреть на тени в углу.

Все-таки засада была.

И скоро этих людей хватятся.

— Надо уходить, — Магнус подает руку. — Спасибо.

За что?

И тут до меня доходит. За то, что Йена не бросила? Он и вправду думал, что я на это способна? Избавиться от ребенка чужими руками? Не убийство, но… случись вдруг с Йеном что-нибудь, разве это не было бы мне выгодно? Нет ребенка — нет проблемы. А с совестью мы как-нибудь уживемся.

Совесть здесь в принципе не аргумент.

Проклятье. Я сама себе противна становлюсь от подобных мыслей.

Мы уходим. Темными переулками. Подвалами. Катакомбами. Забытыми переходами, в которых стоит характерный смрад канализации, а стены поросли розоватыми грибами. В очередном убежище сухо и тесно из-за ящиков. Из них сооружают подобие кровати.

Они же идут на костер.

Здесь мало воздуха и огонь горит плохо, но хватает, чтобы подогреть остатки все той же пшенки. Жаль, сахар закончился.

— Йена надо отослать, — он теперь не отходит от меня ни на шаг, то и дело цепляется за юбку, словно боится, что я сбегу. — Здесь слишком опасно.

Почему я должна говорить настолько очевидные вещи?

Почему возвращения не потребовал Ллойд? И Магнус молчал? Он-то видит, что творится в городе.

Или опять мое спокойствие важнее подобных мелочей? И кем у нас Йен на этой шахматной доске? Не король, но и не пешка… фигура без номинала.

Во имя потенциального спокойствия мира, пожертвуют и ею.

— Послезавтра казнь, — Магнус подбрасывает в огонь желтоватые отсыревшие доски, и дым расползается по пещере.

Я знаю, что казни на площади Возмездия проводятся часто. Они — почти жертвоприношение, пусть бы и Храм закрыт именем Республики. В ней нет богов. И нет правителей.

Только народные избранники, которые все-таки решились.

— Только Кайя?

Повторяю себе, что его не получится убить, но… не верю. Он устал бороться. И готов уйти.

— И Кайя тоже.

— Хорошо, — я протягиваю к огню руки, удивляясь тому, что пламя не греет. — Выйти придется рано. Мы должны оказаться как можно ближе к эшафоту.

Магнус не спорит, а Урфин пытается убедить, что в этом нет смысла. Слишком опасно. Урфин будет среди конвоя. Он попытается подобраться ближе. Передать записку.

Не уверена, что Кайя способен читать.

— Лучше это, — я развязала шнурок и сняла кольцо. — Отдай ему.

— И ты останешься здесь?

— Конечно, нет.

…Кайя, когда я до тебя доберусь, то… не знаю, что с тобой сделаю.

На отдых — два часа. Ящики. Плащ вместо простыни и он же за одеяло. Костер почти погас. Тишина, в которой слышно, как где-то далеко, в лабиринте ходов, разбиваются капли о гранитную гладь. Города тоже умеют плакать.

А мне пока нельзя.

И когда Йен забирается на импровизированное ложе, у меня не хватает сил прогнать его. Йен же, устраиваясь под боком, протягивает осколок старой тарелки.

— Спасибо, дорогой.

Остатки узора. Острые края… получится ли у меня когда-нибудь склеить собственную жизнь?

Не знаю. Я постараюсь.

…говорят, завтра уже лето. Летом нельзя умирать, Кайя. Умирать вообще не стоит, разве что и вправду время пришло. А тебе — рано. У тебя дети, между прочим. Двое. Я знаю, что тебе про Настю не сказали, извращенное милосердие, но про Йена ты не можешь не знать. Он — твоя копия. И да, я все еще ревную, но это же не повод, чтобы вот так… с головой расставаться. Очнись, пожалуйста. Ты нам нужен.