Чернее черного - Иван Александрович Белов

Отыскать, в какую сторону направилась банда, труда не составило. От разоренного села по прибитой дождями пыли на дороге уводили следы: подкованные копыта, тележные колеса, подошвы лаптей и сапог, босые ступни. Это вселяло надежду, разбойники уводили с собой детей и беременных баб, а значит, шли очень медленно. Эх, коня бы, коня…

Семен пошатнулся и едва не упал, слабость накрывала его с головой. Зачем банде дети, размышлять не хотелось, мысли в башку лезли самые черные. Явно ведь не пряниками кормить… По Новгородчине и раньше ходили слухи о душеловах, о торговцах людьми, о странных бродягах и о пропавших детях, чьи кости потом находили в остывших ритуальных кострах. Может, люди и врали, да дыма без огня не бывает. А тут разом и дым, и огонь. Невинные души – лакомая добыча для колдунов, большую силу дают в чародейских делах. Оттого и стоят целое состояние.

Семен еще сам дитем был, когда в неурожайный год соседи продали скупщику душу своего младшенького, Алешки. Грех великий, а куда деваться, если жрать нечего, а дома по лавкам восемь голодных плачущих ртов? Это Семен спустя многие годы понял, а тогда… Был Алешка веселый, хулиганистый, озорной, вместе рыбу ловили, играли в «стрижа» и лапту, к бабке Матрене на огород ходили в набег, мечтали, как вырастут, пойти в солдаты и дальние края повидать. А после отъема души стал Алешка другим: тихеньким, потерянным, заморенным, будто бы не в себе. Да почему будто бы? Не в себе. Человек без души – уже и не человек, живет, но без жизни, без любви, без тоски, без надежды. Ест, пьет, дышит, заводит детей. Только вот ради чего? Счастья отныне не ведает, в горе не плачет, в радости не смеется, мается, пока не помрет. Так и Алешка, закадычный Семкин дружок, промыкался в бездушье до шестнадцати лет, и очередной весной увидели люди, как идет Алешка по талому апрельскому льду, дальше и дальше, без всякой опаски. Спасать дураков не нашлось, покричали, посуетились на берегу. Алешка даже не обернулся и ничего не сказал. Махонькая темная фигурка брела через реку, пока вдруг не исчезла в обжигающей полынье. Был Алешка и нет…

И вот теперь Семен, словно неприкаянный, сам себе ненужный Алешка, плелся по узкой дороге, порой забывая, кто он и по кой черт куда-то идет. Внутри поселилась звенящая черная пустота. Непомерное горе выжгло душу дотла, спалило мечты и желания, пепел развеялся и смрадной пылью укрыл прах сгоревших надежд. Башка раскалывалась, перед глазами плыло. Он падал, и тьма принимала его бездонной ледяной полыньей. Бездна обещала умиротворение и покой, бездна звала. И он был готов поддаться зову, утонуть в сладко-кислом небытии, но в кромешном мраке вставали неясные истертые из памяти образы, и тогда Семка приходил в себя, поднимался на ломкие ноги и упрямо волочился навстречу судьбе.

В полубреду не сразу сообразил, что следы убегающей банды исчезли, на дороге вихлялся лишь старый отпечаток тележных колес, оставленный еще по распутице. Семен упал на колени и слепо зашарил руками по укатанной земле. Не могли же отрастить крылья и – фьють! – улететь? Он вскочил и, шатаясь, бросился обратно, отмахал саженей двести и едва не разрыдался, отыскав утерянный след. Разбойники свернули с проезжего тракта на неприметную лесную дорожку, явно намереваясь затеряться среди дремучих чащоб и непроходимых трясин. Оно и понятно – нарываться на жандармский разъезд или армейский патруль резону им нет.

Колея под ногами заросла бурьяном и сорной травой, обочины зажимали мелкие хилые елки, а по сторонам угрюмо хохлился пахнущий грибницей и размокшим валежником бор. Ни жилья, ни стука топора, ни печного дымка, ни людей. Так везде в Новгородчине: деревушки и села жмутся к редким проезжим трактам, а чуть свернул в сторону – и лешакам на прокорм. Насколько хватает глаз – черные ели, подпирающие вершинами небесные потроха, непреодолимые буреломы, склизкий лишайник да оконца стоячей воды. И дорога, ведущая в никуда.

Семен поскользнулся на влажной коряге и снова упал, ткнувшись мордой в жидкую грязь. Встать сил уже не было, так что дальше он пополз на карачках, сдирая в кровь колени и локти и волоча топор за собой. Минул получас, а может быть, год, прежде чем тяжелое покрывало сгустившихся туч вдруг прорвал яркий режущий всполох. Солнце вспыхнуло в открывшейся прорехе, и набухшие влагой черные облака поползли грязными лохмами, открывая безбрежно-синие небеса. Семен всем телом подался навстречу ласковому теплу и вдруг сдавленно зашипел – острая боль полоснула ножом. Кожа на ладонях полыхнула огнем, на глазах надуваясь желтыми пузырями. Пузыри тут же лопались, разбрызгивая жидкую сукровицу. Твою ж мать! Семен всхлипнул и пополз в сторону зарослей. Сука, совсем забыл, как утром копался в пепелище и порядочно обгорел. Ожоги до поры не ощущались, а тут солнышко напомнило, припекло. Руки горели огнем, на лицо словно капали расплавленным дегтем. Семен рывком добрался до деревьев и заполз в полутьму. Благословенная тень приняла измученное обожженное тело, боль притупилась, приходя резкими рывками и отпуская. Пальцы нащупали пустоту, и Семен свалился во влажную ямину, укрытую скользкими корнями и мхом. На дне скопилась лужа грязной воды, и он с наслаждением опустил в прохладу пылающее лицо, а потом долго пил мутную жижу с привкусом болота и стухших яиц. Хлебал, пока обратно все не пошло. Лишь тогда пришло облегчение, и Семен скорчился, подтянув колени к бурчащему животу. Боль ушла, превратившись в беспокойное жжение, кожа с предплечий облезала тонкими лоскутами, открывая багровые пятна. Семен утробно всхлипнул и погрузился в зловонное небытие, чернильную тьму, полную призрачного шепота и бесформенных холодных теней. И ничего не стало…

Безымянный и нагой, ни мертвый и ни живой, тонкая оболочка от самого себя, тень от тени, ни плоти, ни сознания, только ломкие кости да прах, парил он в густой темноте, погружаясь все глубже в жадную бездну пламени и искрящегося льда. Казалось, у той бездны не было дна, а может, время остановилось или побежало назад. Или падал в бездну вовсе не он, безумно пялясь во тьму чужими глазами без глаз. Ни мертвый и ни живой…

Вечность перетекала в миг, столетия замедляли и ускоряли размеренный бег, и было не ясно, когда рядом появился кто-то другой. Невесомая зыбкая полутьма в темноте. Будто кто есть, а будто и нет. Пустота в пустоте. Клубящийся мрак, щедро разбавленный чернотой.

– Как твое имя? – спросили из темноты.

– Я не знаю. Забыл.

– Так вспомни.

– Не могу.

– Семка ты, Семка