Чернее черного - Иван Александрович Белов

их всегда загоняли, как бешеных псов, а изуродованные, покрытые кровью и пылью тела волокли бравые новгородские рейтары за собой на веревках по улицам селений и деревень. Мол, глядите, вы под защитой и всякого посягнувшего на свободный народ Новгородской республики ждет лютая и скорая смерть. Три лета назад промышляла рядом ватага каторжника Прошки Литомина, даже пыталась Семкину деревню атаковать, но, потеряв двоих, быстро поумерила пыл и убралась, а через неделю вся легла в Черном логе под саблями налетевших драгун. Прошлым летом анчутки взялись озоровать, убили трех дровосеков, но на этом и кончили. Бунтовщиков выдали свои.

– Ванька?

– Че, бать?

– Выпрягай Везунка, хватит на сегодня, идем домой.

– Бать…

– Я сказал.

Пахота млела в лучах вечернего солнца, по комьям земли прыгали трясогузки, свежей прохладой тянуло с реки. Семен Галаш, Ванятка, Афанасий Клыч и довольный окончанием работы Везунок ушли с поля, еще не зная, что никогда не вернутся назад, а оставленный плуг заржавеет и обрастет сорной травой. Закат в тот день был алый, как кровь.

Пепел надежд

– Вы чего рано как? – охнула выскочившая на крылечко Аксинья. Красивая, взволнованная, руки по локоть в муке.

– Хватит, наработались, – откликнулся Семен, заводя в ворота коня. – Ванька сказал, не будем боле пахать, надоело пуп задарма надрывать. Пущай, говорит, или мамка денег платит, или будем на печке лежать.

– Не говорил я такого! – взвился Ванька.

– Ага, мамку увидел и разом заднюю дал, – подначил Семен. – Испужался ремня. А на поле меня, дурака, на мятеж подбивал. А я уши развесил.

– Сейчас я вам мятеж покажу! – Аксинья придала лицу строгости, едва сдерживая заливистый смех.

– Где мятеж? – Из-за мамки протиснулась Настюшка в сиреневом сарафане.

– Тута мятеж, – топнул лаптем Семен. – Супротив мамки и порядков самовольных ее. Ответствуй, девка, с нами ты или нет?

– Я с мамой, наверно, – подумав, ответила дочь. – Мятежников-то, дед Николай сказывал, без пощады батогами секут.

– Ах так! – Семен выставил руки. – Сейчас тогда поймаю тебя и съем!

– Не надо! – Настенка соскочила с крыльца и попыталась сбежать. Не тут-то было. Семен сцапал дочь, подкинул в небеса, поймал и принялся щекотать.

– Пойдешь в мятежники? Кому говорю?

Настенька отпихивалась и хохотала.

– Ванятка, айда девицу красную выручать! – Аксинья упала сверху, подскочивший Ванька потащил за ногу. Семка зарычал медведем, схватил в охапку всех троих и повалил на траву, счастливый, довольный, смеющийся. Позволил себя побороть и растянулся плашмя, Настенька уселась на живот, Ванька с Аксиньей прижали руки.

– Все, все, не хочу больше супротив законной власти вставать, – взмолился Семен. – А все, Ванька, ты виноват.

– Грешно, батюшка, врать, – откликнулся раскрасневшийся, тяжело дышащий Ванятка.

– Хватит, намятежились, – сказала жена. – Так я не поняла, чего рано пришли? Ведь не могли допахать.

– Немного осталось, – объяснился Семен. – Завтра доделаем, а потом Клычу будем пахать. Прошка у него сызнова пьет. Один я не пью, как дурак. Пил бы, горя не знал, лежал под забором, сопли пускал.

– Золотой ты у меня. – Аксинья нагнулась, и Семен почувствовал вкус ее теплых бархатных губ. – Клычу не верь, пройдоха, каких поискать. Горы наобещает, а и половины не даст.

– Тебя тогда на него натравлю, лиха вдоволь хлебнет, не все же мне одному, – рассмеялся Семен и добавил: – В стражу я сегодня иду.

– Вчера же ходил, – удивилась жена.

– Ходил. И сегодня пойду. И завтра пойду. Меня хлебом не корми, дай ночью из дому сбежать. Банда в округе шалит.

– Банда! – ужаснулась Настенька.

– Да пустяки, – утешил Семен. – Чего мы, банд не видали? Шуганем, они и откатятся. Батька-то знаешь какой у тебя боевой!

– Меня возьми! – загорелся Ванятка.

– И возьму, – согласился Семен.

– Щас же, – погрозила Аксинья. – Спать будешь, вояка.

– Ну мам…

– Не мамкай! – Аксинья вдруг взвизгнула и всплеснула руками. – Боженька милостливый, у меня же пирог в печке стоит. Сгорел, сгорел! Настька, ты смотрела куда?

Жена вскочила и опрометью кинулась в дом, Настька за ней. А Семен обнял Ванятку и долго смотрел в небеса. Он был счастлив. В последний раз на этом миру…

Ночка выдалась холодная и темная, воровская. В такую ночь надо у жены под боком спать да похрапывать. Семен, прогуливаясь по помосту за тыном, зябко поежился. В прорехах лохматых туч изредка проглядывала раздувшаяся исковерканная луна, заливая окрестности безжизненной синевой. Семка боязливо перекрестился. Недаром луну после Пагубы Скверней зовут. Ночное светило с той поры покрылось паутиной черных прожилок и уродливыми наростами, похожими на вскрытые гнойники. Отныне лунный свет нес безумие, помешательство, болезни и мор. Оттого по ночам ходят, закутавшись с головой, и вверх стараются не смотреть, закрывают ставни в домах, а застигнутые в дороге прячутся в укромных местах. На Семеновой памяти, еще в московскую бытность, был у них в деревне Фролка-дурак: мыкал, гунькал, слюни пускал, безобидный совсем, с детишками возиться любил. И как-то пристрастился Фролка на Скверню смотреть. Залезет ночью на крышу и сидит до рассвету, задрав в небо нечесаную башку. Отговаривали его, стращали, упрашивали, а дураку все нипочем – на то и дурак. Через неделю стали пропадать собаки и кошки. Никто особо не всполошился, как будто мало собак. Сбежали поди на приволье или кости закапывать, молясь своим непонятным песьим богам. С кошек вообще спросу нет – где хотят, там и шляются. И все бы ничего, но следом за животиной пропал Нечайка Корытин, мальчишка неполных шести годков. Тут – ясное дело – вся деревня на поиски поднялась. Кто-то видел дите с полоумненьким Фролкой. Побежали к дураку, жившему в старой заброшенной бане, дверь распахнули и обомлели: посреди бани высился алтарь из мертвых кошек, собак и курей, сверху увенчанный головой пропавшего Нечайки. Окровавленный Фролка стоял на коленях, вытянув руки, и невнятно гундосил на чужом языке. Дурака схватили, на допросе Фролка плакал, смеялся и тыкал пальцем в уродливую Скверню на небесах. До суда Фролка не дожил, той же ночью озверевшие сельчане вытащили его из поруба [5] и забили чем под руку попало кому. И так и осталось неясным, что же шептала несчастному дураку зловеще ухмылявшаяся Луна.

Ветвистые молнии полосовали черные небеса. Погромыхивало. Отброшенный от деревни на полверсты лес высился угрюмой стеной. Семен заступил в третью стражу, с часу после полуночи и до рассвета. С ним сосед Фома Святов и подслеповатый дед Митрич. Третья стража самая трудная, тьма густеет, звуки становятся глуше, с болот наползает сизый туман, источая дурманящую сладковатую вонь.

– Все спокойно! – донесся с другой стороны деревни голос Фомы.

– Спокойно! – от ворот надтреснутым фальцетом отозвался