Чернее черного - Иван Александрович Белов

Удары посыпались сверху, разбойник топтал сапожищами, вбивая Семена в подсохшую грязь.

– Бегите, бегите… – хрипел Семен, силясь подняться. «Все, смерть», – отчетливо понял он. Господи, прими грешную душу…

Град ударов вдруг прекратился, и Семен свился в клубок. Левое плечо горело, рука повисла плетью, по бороде стекали багровые ручейки. Раздался топот многочисленных ног. Подбежали еще несколько человек, схватили детей, кто-то заскочил в дом. Внутри грохнуло и что-то разбилось. Семен с трудом повернул голову и увидел совсем рядом коня. В седле застыла черная фигура – жуткая, сгорбленная, раскрашенная всполохами разгоравшегося огня. Сидящий верхом человек спросил безжизненным надтреснутым голосом:

– Что тут, Кирьян?

– Паскудина эта Дашку сгубила! – откликнулся здоровяк. – Вылетел откудова ни возьмись и башку ей пробил. А потом Андрияна убил, бешеный, страсть. Ну, я его и того… успокоил.

– Дашку? – Всадник, укутанный в плащ с капюшоном, спрыгнул на землю и склонился над телом. Перевернул, посмотрел в мертвое заострившееся лицо разбойницы, резко встал, подошел к Семену и тихо сказал:

– Ты убил?

– Я! – харкнул ему на сапоги кровью Семен. – Моя воля, я бы всех вас тут закопал. Сволочи…

– Смелый? – Атаман присел и ухватил Семена за волосы. – Люблю смелых. Семью защищал? Ну и как, преуспел?

– М-мразь… – Семен зашипел от боли.

– Ты даже не представляешь какая. – Человек откинул капюшон, пламя пожара высветило лысую шишковатую голову и узкое костистое лицо, обтянутое пепельной кожей, испещренное сетью вздувшихся жил, с нависшими надбровными дугами и жуткими белыми глазами с едва различимыми точками зрачков. Тонкие губы тронула едва уловимая усмешка, и рот приоткрылся лепестковой пастью, словно поганым цветком, обнажив длинные, хищно загнутые клыки.

«Упырь», – обреченно понял Семен. Тот самый, про которого Клыч говорил. Упырь и банда головорезов. Божила, или Бужила, или как там его… черт, забыл. Или не знал? Да разве это важно теперь?..

– Ты убил мою женщину, – прошипел упырь. – А я жутко злюсь, если у меня забирают игрушки. Пусть даже малость такую. Прямо места себе после такого не нахожу. Придется тебя наказать.

– Что хочешь делай, жену и детей, сука, не трожь! – Семен забился раненой птицей.

– Я заберу у тебя все, – прошептал упырь в самое ухо и рывком развернул Семена к крыльцу. – Кирьян, кончай мальцов.

– Нет, не надо! – заорал Семен. На что он рассчитывал? На милосердие убийц, на доброту палачей, на помощь Господа Бога?

Верзила Кирьян пожал плечами, выхватил нож и одним взмахом перерезал Ваняткино горло. Кровь потоком хлынула на липовые ступеньки.

– Ванька! – Семен неистово дернулся, оставив клок волос у вурдалака в горсти. Ярость и горе залили в глаза багровый туман.

– Девку на дверь, пусть любуется, – приказал атаман.

Подбежали двое в масках, схватили Настюшку, подняли и прижали к двери. Кирьян подступил, безмолвный и страшный, готовя булаву и пару найденных тут же дубовых гвоздей. Семен рванулся и сдавленно заорал, видя, как дочь в два удара прибили к двери. Острые деревяшки пронзили хрупкие плечики и с хрустом вошли в доски. Настенька обмякла и повисла сломанной куклой. Вместе с ней повис на руках вурдалака Семен, желая взять себе хоть капельку боли, выпавшей дочери.

– Смотри, внимательно смотри, – глухо сказал упырь. – Вот что бывает с дураками, посмевшими встать у меня на пути.

Семен в ответ заскулил, уже ничего не видя и не слыша вокруг. Ночь пахла дымом, слезами и кровью.

– А для тебя особое наказание. Я подарю тебе вечную жизнь, будешь день за днем, год за годом вспоминать эту ночь. Вечная жизнь хуже, чем ад, уж поверь, – промурлыкал упырь и вцепился Семену в горло. Затрещала кожа, лопнули жилы, клыки сомкнулись, и Семен провалился в бездонную темноту.

Начало всего

Семен упал плашмя, ломая кости и беззвучно вопя. Тьма хохотала, выла и кричала на разные голоса. Ядовитые зеленые вспышки рвали могильную пелену. Тьма хватала ледяными руками, рвала на части и присасывалась сотнями ненасытных алчущих ртов. Тьма стонала. А потом извергла из себя размытую тень. Спиридон Вязга улыбался, из раскроенного черепа на сгнившую рожу выплескивалась белесая дрянь.

– Надо тебе было себя убить, не меня, – булькнул старый знакомый. – Теперь глянь, сколько горя людям принес. Думал, всех умней? Не, брат, от себя не уйдешь. Где ты, там беда.

– Тебя, батюшка, он правильно топором угостил, – сбоку подступила Акулина с почерневшим горлом и выпученными глазами. Спиридонова сноха с трудом выговаривала слова, изо рта вывешивался длинный распухший язык. – Грешен ты, людей за дерьмо почитал, жену в могилу свел, меня при живом сыне насилил. В церкви свечки ставил, а Бога не боялся совсем.

– Дурой жила, дурой и померла. – У Спиридона меж редких зубов вылезла жирная муха и уселась на нижней губе, потешно потирая лапками уродливую башку. Мертвец скосил глаза и слизнул насекомое.

– Сами вы дурак, батюшка, – обиделась Акулина, повернулась к Семену и притопнула ногой. – А ты, ирод, пошто меня в навоз закопал? Всю зиму лежала, пока сосед не нашел. Говна хотел ничейного хапнуть, а сыскал мертвую бабу. Ты глянь-ка сюда.

Акулина распахнула лохмотья, обнажив тяжелые отвисшие груди и жирный живот. Зеленую плоть испещрили сотни мокнущих дыр, внутри кишели и извивались безглазые черви, сплетаясь в отвратительные комки и прогрызая новые разветвляющиеся ходы.

– Щекотно. – Акулина жеманно поежилась. – По твоей вине, Семка, червей-то кормлю. А ты ведь нравился молоденьким мне! Помнишь, зажала тебя однажды в сенях? Ты ж как зайчишка пужливенький завизжал, вырвался и утек. Ой, дурачок. Теперь иди ко мне, возвертай должок…

Акулина похабно подмигнула и подставила гнилые губы для поцелуя. Семен отшатнулся, и мертвечиха захохотала, запрокинув башку. За Акулиной возникли расплывчатые безмолвные тени. Кем-кем, а ангелом Семен не был и того не скрывал. Много зла причинил, и теперь мертвецы явились напоминать о себе. Застыл, чуть покачиваясь, толстый купец с пробитым виском. Семка убил его в самом начале куницынского восстания: приказали, и он исполнил, повязал себя кровью на потеху толпе. За купцом маячил стрелец в красном кафтане – когда взяли Ряжский острог, он прятался среди трупов, думал, никто не заметит. Семен оказался глазаст. Стрелец умолял о пощаде, валялся в ногах, Господом заклинал. Да только в ту пору отвернулся Семка от Бога, в железо поверил и в кровь. Молодость дурная закружила башку. Кончил он того стрельца и забыл. А теперича вспомнил. Семен отступил и ткнулся спиной