Анахрон - Елена Хаецкая

— Денис, Эдуард. Сигизмунд настаивал на продолжении польской линии — Казимир, Станислав. В результате сошлись на славянской версии — Ярослав.

Долго втолковывали бабушке: Ярослав. Бабушка записала на бумажку, взяла паспорта и пошла в загс. В загсе бабушку долго корили: почему, мол, мать не пришла. Потом нехотя взяли паспорта, книгу записей актов гражданского состояния, нацелились авторучкой. Недовольно осведомились: как младенца назвать.

Деморализованная и забывшая дома очки бабушка с перепугу брякнула:

— Яро…полк!

Потом дивилась: ни до этого, ни после этого историей не интересовалась и жизнь Ярополка Окаянного не трогала ее ни в малейшей мере. Более того, не знала тещенька никакого Ярополка Окаянного. И вот — на тебе! — всплыло.

— Ничего, Гошенька, вот будет Яренька паспорт получать — и поменяет имя, — заискивающе говорила вечером теща кипящему от ярости зятю (Наталья давилась хохотом). — Говорят, можно менять и имя, и фамилию…

— И отчество, — гневался Сигизмунд.

Как в воду глядел. Сотряс катаклизм семейство Моржей — и… Того гляди, вырастет — отчество сменит.

…Мать настаивала:

— Что ты вдруг про «Сигизмунда»-то заговорил, а?

— Да так… Дед приснился. Будто водку с ним пью, — сказал Сигизмунд первое, что пришло в голову.

Мать переполошилась. Велела в церковь сходить.

Сигизмунд поспешно стал сочинять дальше:

— Да нет, все нормально. Мы с ним будто в старом доме, под Лугой, на даче, водку пьем…

— Ой, ой… — тихо всхлипывала на том конце провода мать — боялась.

— Ну вот, потом дед захотел курить, на крыльцо пошел. Я говорю: погоди, я с тобой. А он мне строго так: нет, мол, еще рано тебе со мной, Гошка. И канул.

Мать потихоньку успокаивалась. Вздыхала.

— Ты все-таки сходи, вреда ведь не будет…

— А дед что, крещен был? — спросил Сигизмунд.

— Да что ты все про него! Ну да, крещен, конечно.

— В католической, а?

— В латинской, — поправила мать строго. — Поляк же…

— А ты?

— Я, Гоша, двадцать лет в партии состояла… — ответила мать. И добавила вдруг: — В латинской, конечно.

— А меня вы тоже в латинской крестили?

— Ты у нас православный, — печально молвила мать. — В деревне прабабушка Дуня, царствие ей небесное… Хорошо хоть так… А шведы-то твои…

— Норвежцы? В лютеранской, — нашелся Сигизмунд.

— Тьфу, я не про то. Съехали?

— Нет. Сейчас в пароходство умчались. Ругаться. А Олав Карлссон — баптист…

— Ну ладно, Гошенька, ты, если что, звони… Да, отец говорит: приедешь в гости, завези чего почитать… На Новый Год-то к нам придешь?

— Нет, мам. Я к друзьям, у нас тут компания… Я первого января приеду.

— Ну хорошо, хорошо…

Сигизмунд положил трубку, оделся-умылся — и очень вовремя: в дверь позвонили.

На пороге маячила возбужденная гражданка Федосеева.

— Я ваша соседка с нижнего этажа, — начала она приступ.

— У меня зуб не болит, — оборвал Сигизмунд.

— Я не про то! Вы меня залили!

— Я вас не заливал.

— А я говорю — залили! В туалет с зонтиком хожу!

— У каждого свои причуды, — мстительно сказал Сигизмунд. Он еще не простил гражданке Федосеевой ее последней выходки.

Она недобро поглядела на него.

— Я вам говорю — залили. Обои изгадили, по стене течет…

— Прошу, — пригласил Сигизмунд. — Убедитесь сами. У меня ничего не течет.

Федосеева вошла в квартиру. Кобель, изнемогая от счастья — гости! — повис лапами на ее кофте.

— Уберите! — испугалась Федосеева.

— Он не кусается. — Сигизмунд взял пса за ошейник. Кобель вилял хвостом и сдавленно повизгивал — рвался облизать Федосееву.

Федосеева, подозрительно оглядываясь на Сигизмунда, двинулась по коридору. Оглядела пол, потолок.

— Где вас заливает?

— В большой комнате.

— Прошу.

Изысканно-вежливый потомок польских шляхтичей распахнул перед Федосеевой двери. Та покосилась неодобрительно — на полу лежал сбитый спальник. Покойный дед мрачно взирал со стены.

Комната была идеально сухой и чистой. «Перекрытия хорошие, дня два сочиться будет», — вспомнилось пророчество дяди Коли. Конечно, Сигизмунд мог бы объяснить гражданке Федосеевой причины ее бед и неурядиц, но — не хотел. Вредничал.

С почти неприкрытым злорадством наблюдал, как она крадучись идет по комнате, обследуя чуть ли не каждую половицу. Сухо. Осмотрела стены — вдруг злокозненный Сигизмунд, чисто из желания сотворить пакость, на стены чего лил. Да нет, сухие стены. Блин, сухо, сухо!

— Извините, — сказала наконец Федосеева.

— Пожалуйста. — Сигизмунд услужливо раскрыл перед ней входную дверь. Соседка гневно удалилась.

Закрыв дверь, Сигизмунд отпустил пса, позволил облизать себя, засмеялся. Почему-то у него поднялось настроение.