Азъ есмь Софья. Царевна - Галина Гончарова

Третье войско, под командованием Ивана Сирко, шло от Перекопа вдоль берега. Оставив в крепости изрядную долю своего войска для ее защиты, они, тем не менее, не испытывали нужды в людях, полагая, что воюют не числом, а умением. Пусть не родился еще тот полководец, который это произнес — эта истина была ведома всем, просто мало кто мог применить ее на деле.

Стычки, налеты, подожженные селения татар, освобожденные рабы, которых отправляли в крепости…

Агония была очевидна всем, и в том числе — Селиму Гирею.

Татары вообще вояками не были, чего уж там! Шакалили при турецком войске, стараясь урвать кусок добычи и не подставить шкуру под пинок, но быстро теряли боевой дух и стремились удрать в сторону, пограбить, поозоровать на чужой земле. А уж тут…

Бесплодное сидение под Азовом могло продолжаться сколь угодно долго, тем паче, что русичи не давали заскучать гостям, то совершая вылазки, то травя колодцы. И это начало давать свои результаты.

Мало того, по реке совершали рейды корабли, наплевательски обстреливая татар, которые выли со злости, но поделать не моги ничего. Разве что обстрелять в ответ?

Но у русских пушек было преимущество в дальнобойности. Хоть небольшое, но его хватало, чтобы оставаться безнаказанными.

Селим Гирей пожелал вступить в переговоры с Ромодановским.

На этот счет Григорию были оставлены не только инструкции, но и Воин Афанасьевич.

Это случилось очень просто. На шестьдесят второй день осады, в полдень, к Азову подъехал татарин с белым флагом и сообщил, что Хан, великий и солнцеподобный, могучий и грозный, и т. д., и т. п., желает поговорить с презренными врагами, проявляя к ним невиданную до той поры милость.

Враги в свою презренность не поверили, но поговорить согласились. Видимо, поняв, что три дня были явным преуменьшением — тут на годы бы считать, Крымский Хан решил попробовать еще раз предложить сдачу.

И ровно через два часа Селим Гирей подъехал к мосту, на который, ради такого случая, со стены спустили Григория Ромодановского, Воина Афанасьевича и еще пятерых воинов — случись что, они дадут полководцам время уйти.

Но хан не собирался мошенничать, да и со стены за ним наблюдали.

Первым, как и полагалось вежливому человеку, заговорил Ромодановский.

— Мое приветствие и почтение блистательному хану, чья слава дошла до всех концов Руси!

По — турецки он говори не слишком бегло, но достаточно чисто — нахватаешься тут. Селим Гирей кивнул толмачу и медленно заговорил.

— Великий хан, — титулы Ромодановский привычно пропустил — приветствует достойных противников. К сожалению, сердце его омрачила печаль, потому что ваши братья разбойничают на его земле…

На это мог ответить любой русич — и Ромодановский не стал исключением.

— Сотни лет подданные хана угоняют наших людей, словно скот, грабят, режут, насилуют… мы пришли за своими людьми — и не уйдем без них.

— Если вы будете продолжать бесчинствовать на чужой земле, султан уничтожит вас.

Ромодановский усмехнулся, привычно огладил бороду.

— Коли султан пожелает уничтожить нас… так мы уничтожим султана.

Селим Гирей гнева не сдержал, рука сама к сабле потянулась, но потом опамятовал. Бесчестье — на переговорах руку поднимать.

Небрежным жестом отослал подальше и толмача, и охрану. Видя такое дело, и Ромодановский кивнул своим людям. При нем остался один Ордин — Нащокин.

— Что хочет русский царь, чтобы уйти с моей земли?

По — русски Селим Гирей говорил достаточно понятно. Картавил, конечно, глотал окончания слов, но Ромодановский его понимал. И даже смотрел с сочувствием. А как тут правду скажешь? Но и лгать не стоило, все равно это уже ничего не поменяет.

— Мы пришли навсегда. И не уйдем.

Селим Гирей потемнел лицом. Сбывались худшие опасения. Не набег, нет. Завоевание. И… он был умен, этот крымский хан, которого современники уже не назовут 'Мудрым'.

— Вы умрете.

— За нами придут другие.

Селим Гирей смотрел на него, и понимал, что иначе — никак. Эти люди готовы стоять до последнего — и готовы здесь умереть. Он может уничтожить их, но вслед придут другие.

А его земля стонет под копытами коней захватчиков. И есть только один выход — захватить мятежную крепость, сравнять ее с землей — и идти, догонять русичей уже в Крыму. Тогда есть возможность победить.

— Мне жаль. Вы умрете.

Ромодановский усмехнулся.

— На то воля Божья.

На том и кончились мирные переговоры. Мужчины разошлись в разные стороны, Селим Гирей поскакал к своим войскам, а Воин Афанасьевич тронул Ромодановского за плечо.

— Григорий… дозволь…

Ромодановский внимательно слушал его, пока поднимали их на стену на веревках, слушал на стене… и наконец — кивнул.

— Бесчестно сие…

— Грех на мне будет, — и вдруг выплыло, оттуда, из вечером в царевичевой школе, из споров и разговоров. — В войне изначально чести нет, так что не стоит и горевать о ее утрате.

Ромодановский был не согласен, но и не спорил.

Селим Гирей, конечно, обратил внимание на то, что что‑то вспыхивает яркими искрами на башне Азова… но что? И для чего?

Гелиограф работал. Почтовых голубей перехватили бы сокола, гонца тоже, а вот гелиограф, отчетливо видный на сотню километров окрест — благо, день был ясным, ни перехватить, ни расшифровать не получилось.

Воину Афанасьевичу того и надо было.

* * *

Приступ начался с рассветом. Татары лезли на стены, словно бешеные муравьи, подтаскивали пушки, стремились завалить русских числом, но Ромодановский пока держался. И держался, видит Бог, неплохо. На татарские пушки отвечали пушки русские, подкопы закидывались ручными гранатами, а лезть на стены…

Ну, лезь. Посмотрим еще, как долезешь.

Селим Гирей командовал с пригорка. Выбора у него не было. Уничтожить врага здесь, вернуть себе Азов — либо сравнять непокорную крепость с землей — и идти обратно, в Крым. Впервые он узнал, каково это — когда земля горит под ногами. Твоя, родная земля. Впервые не татары ушли в набег на чужую землю, а кто‑то пришел к ним. И степная трава щедро поливалась татарской кровью.

Азов не сдавался. Казаки тут четыре года сидели, а Ромодановский вообще намеревался навсегда крепость Руси оставить — и потому пушки палили в ответ, проделывая широкие борозды в рядах нападающих и снижая их боевой дух.

Этот день так и закончился вничью — разве что убитых татар было в несколько раз больше. Русских‑то защищали стены Азова, а татарам надо было туда влезть.

Самое интересное началось ночью.