Азъ есмь Софья. Царевна - Галина Гончарова

Триста четыре. Человека.

Из них более пятидесяти русских стрельцов. Православных, черт их дери! А ведь еще и…

В Немецкой слободе выцепили почти десяток резидентов от ордена иезуитов. Народ поднял шум, но авторитет Патрика Гордона был непререкаем. Его, кстати, страдания иезуитов не трогали, как истинного шотландца, пусть он был и католиком, но достаточно своеобразным. Слишком уж доставалось Шотландии, чтобы люди там покорно слушали священников.

Москву лихорадило.

Старец Симеон оказался человеком не слишком стойким морально… что сдохнет — Софья не боялась. Не настолько уж он стар, это первое, и второе — такие не дохнут. Такие живеют, жиреют и наглеют на глазах. Но не на дыбе.

Жестоко?

Нет, жестокостью было бы отдать его царской семье. Царевны, после того, как узнали, кто отравил брата, покушался на них и планировал их смерти, слегка озверели. Разорвали бы на сотню маленьких симеончиков, не иначе. Препарировали бы не хуже студентов биофака.

Причиной покушения оказались иезуиты.

Еще бы! Русь, понимаешь ли! Они тут всю Европу накрыли, в мусульманские страны загребущие лапки протянули, а тут вроде как христиане — и упс? А у нас тут православие, проваливайте, откуда пришли! А страна‑то богатейшая! А хотелка‑то жжет!

План был прост.

Сначала посеять рознь в самом народе, для чего надобно подсунуть Никону харо — ошую идею! Конечно, святые книги надо унифицировать, кто б спорил, но кем и как!? Впрочем, потом Никон попер в дурь и половину сделать не успел, но заделки остались хорошие. Новая вера с 'троеперстным кукишем', старая 'истинная' вера… чуть не хватило до драки! Из Аввакума начали лепить героя и мученика, кстати, Симеон этому поспособствовать не успел, но хотел.

Вмешалась Софья.

В Дьяково до Аввакума было не добраться, а подбирать кого другого на его место… он‑то добирался до кого угодно из своей паствы! Так что…

Пришлось временно прекратить работу над религией и начать обработку царской семьи.

И снова споткнуться на Софье.

То есть тогда‑то Симеон думал, что на царевиче Алексее, но это — прошлое. Сейчас он знал, кого ненавидеть. Зубами б глотку перегрыз, только дай дотянуться.

Но кто же даст?

А еще те, кто по доброй воле работал на иезуитов, те, кто подбивал стрельцов на бунт, те, кто мутил народ… одним словом — завтра с жизнью должны были расстаться триста четыре человека — и Софья знала о каждом. О каждом читала, спускалась в допросные подвалы, в глаза им глядела, протоколы допроса кое — где наизусть знала…

Легко ли подписать приговоры?!

Софья вообще не знала, как живут политики в двадцать первом веке. Или когда отправляешь на верную смерть во всякие Ираки и Ираны толпу мальчишек — ты не понимаешь, что стоит за твоим росчерком пера? Статистика — это ведь не живой человек, статистике не больно, она не плачет под стенами Кремля женскими и детскими голосами…

Пощади, царевна… пощади, голубушка, век за тебя Бога молить будем…

Софья тряхнула головой.

Выйти за стены Кремля не представлялось возможным. Стрельчихи, притащив с собой детей, просто караулили ее — и избавиться от них не представлялось возможным. Не плетьми же разгонять… или стоило бы?

— Ты и правда собираешься их казнить?

— Да.

— И присутствовать на казни?

Темные глаза были непроницаемыми. Федя вдруг подумал, что Софья совершенно непохожа на отца. У всех у них так или иначе проявлялась Романовская кровь. Или голубизна глаз, или светлые волосы — Алексей так вообще был копией отца. Да, было что‑то и от Милославских, но Софья — она была непохожа ни на кого. Темные, не черные, скорее коричневатые, словно соболиная шкурка, волосы, темные глаза — тоже между карим и черным… и когда они светлели, как сейчас, казалось, что в них танцует алое пламя. Ясное умное лицо, серьезное и задумчивое. Красивое?

А вот это сложно было определить.

Софья была слишком личностью, чтобы просто быть красивой или смазливой.

— Собираюсь.

— Смотреть, как казнят триста человек…

— Триста четыре человека. И?

— Соня, ты же душу свою навсегда загубишь.

Темные глаза еще чуть посветлели.

— Ты не поверишь, Федя, но я это знаю. А у меня есть выбор? Если сейчас я отпущу тех, кто хотел нас всех вырезать, они ведь вернутся. С саблями вернутся — и ты одним из первых на них повиснешь. А если Лешка вернется? Я должна эту ношу на его плечи перевалить? Самой чистенькой остаться, а ты, братец, пожалуй, кричи по ночам от кошмаров, кусай подушку, проклинай себя… это я брату отдать должна?!

Федор даже шаг назад сделал. Оправданий он ожидал, объяснений, но чтобы его же и атаковали?

— Сонь, ну прости…

— Ты за них просить пришел? Поди, вон, к царевне Анне! Она уж который день у Афанасия сидит, молится… Они его хотели с крыльца скинуть, чтобы толпа разорвала. Не успели, так это не их вина, это их Патрик останавливал! Ежи со всех ног сюда летел, земли не чуял… Ты за них просить будешь?

Царевич посмотрел на Софью.

— Соня, а как ты потом с этим жить будешь?

— Выживу.

— Соня…

— Феденька… — Софья смотрела такими злыми глазами, что царевич даже назад шарахнулся. — Почему бы тебе не пойти сейчас в пыточную и не послушать, что должны были сделать с тобой, Катенькой, Машей, Ванечкой, Володей? А вот как послушаешь, почитаешь — так и…

— но ведь есть же кто‑то, кто был обманут?!

— Немного, но есть. И что?

— И завтра ты их тоже казнишь?

— А на кой черт мне те, кто своим умом жить не может? Бороды отрастили, а с мозгами проблема?! Не выращиваются?!

— Тебя народ проклянет.

— Так то меня, не тебя ж…

— Соня…

Софья вздохнула. Потерла лоб. И верно, кое — кого она бы помиловала. Пинка под копчик — и проваливай, дурак, но не в Москве ж их оставлять!? Нет уж, кто на власть покушался, исчезнуть должен! Обязан!

— А сослать их нельзя? — царевич словно мысль прочел.

— Можно‑то, можно, да сложно. Знают, кто, знают, что… я сейчас не могу быть милосердной, Федя, иначе при следующем бунте нас просто сметут. Эти же и придут с копьями…

— А ежели…

Идею Софья выслушала со вниманием. Покачала головой, но потом смягчилась.

— Хочешь? Сам и пробуй. Сейчас прикину… но учти, многих я тебе не отдам. Сейчас выберу тех, кто сможет пользу принести. Кто сможет за тридевять земель пойти и их освоить. Да, и не слишком запачкался. Чтобы пахать быки нужны, то верно.