Тьма сгущается - Гарри Тертлдав

Миновав Павилосту, Скарню направился к хутору Даукту, тиская в руках безголовую курицу. Если альгарвейский патруль остановит, можно будет соврать, что идет возвращать долг. Он, правда, не ожидал наткнуться на дозор – слишком многих солдат отправили оккупанты на западный фронт, и в Валмиере им бойцов остро не хватало, – но рисковать тоже не собирался.

Ему никогда не приходилось бродить по зимним проселкам до того, как бывший капитан очутился на хуторе, принадлежавшем тогда Гедомину, а ныне Меркеле и в некотором роде – ему самому. Овчинный кожух на его плечах тоже принадлежал когда-то старому крестьянину и висел на Скарню точно на чучеле, зато грел отменно. Вот башмаки пришлось покупать новые: натянуть старую обувь Гедомину капитану так и не удалось. После нескольких походов по грязным, разбитым сельским дорогам башмаки новыми уже не казались.

Невзирая на грязь и холод, местность отличалась своего рода суровой красой. Сестра капитана, разумеется, осмеяла бы подобные слова, но Краста готова была надсмеяться над чем угодно. Голые поля и облетевшие деревья не были красивы, но таили в себе обещание грядущего расцвета. Глядя на них, Скарню видел не то, что есть, а то, что будет, – прежде ему это не удавалось.

По стволу векового дуба пробежала белка, сжимая в зубах желудь. От человека она старалась держаться подальше. Пока Скарню жил в столичном особняке, он с презрением отверг бы тушеную белку. Меркеля научила его, что мелкая дичь может быть необыкновенно вкусна.

– Не сегодня, малышка, – бросил он, проходя мимо.

Белка застрекотала возмущенно – должно быть, укоряла в беспардонном вранье, и, наверное, не зря.

Павилосту Скарню обошел стороной и до самого хутора Даукту не повстречал на пути ни единой живой души. Для крестьян, как узнал он, зима служила временем отдыха, когда можно подготовиться к весеннему севу и заняться хозяйством, тогда как дворянство Валмиеры с приходом холодов ударялось в разгул и веселье. Скарню пнул дорожный камень. Граф Симаню этой зимой не закатит балов, не устроит пиров для своих альгарвейских приятелей и хозяев. «Об этом я позаботился», – подумал капитан.

Торжество переполняло его. Поэтому Скарню поздней, чем следовало бы, заметил, что из трубы крестьянского дома не поднимается дым, а заметив, нахмурился: сам он в такую погоду растопил бы печь пожарче. В дровах Даукту не испытывал недостатка: у амбара громоздилась внушительная поленница, накрытая брезентом.

Однако Скарню не встревожился. Если Даукту, его жена и дочка предпочитают кутаться в шубы до бровей – это их забота. Капитан двинулся к дому. Курица в его руках покачивалась, как маятник.

И только тогда он заметил, что дверь распахнута настежь.

Скарню застыл в нерешительности.

– Что-то тут неладно, – пробормотал он, не зная, заглянуть в дом или бежать без оглядки. В конце концов любопытство победило.

Подойдя поближе, он заметил, что на двери что-то криво накорябано. Белила оплывали потеками, но все пять слов можно было прочесть: «МЕСТЬ СИМАНЮ – НОЧЬ И ТУМАН».

Скарню почесал в затылке.

– И что это должно означать? – поинтересовался он у зимнего неба.

Ответа не было. Капитан окликнул Даукту по имени. И снова – тишина. Скарню подумал, что стоило бы отступиться… и шагнул вперед.

Молчание внезапно показалось ему зловещим. Деревянные ступеньки ухнули под каблуком так громко, что Скарню дернулся в испуге и снова позвал Даукту, но из дома не донеслось ни звука. Капитан шагнул в сени, уже жалея, что не повернул назад, пока было можно.

Что-то шевельнулось в комнате. Скарню замер. Рыжая лиса, подбиравшая объедки из упавшей на пол миски – тоже. Потом лиса нырнула под грубо сколоченный табурет, а Скарню заглянул в кухню. Печь была холодна и пуста. На плите – ничего. Когда он вернулся комнату, лисы уже не было.

– Даукту! – крикнул капитан.