Без пощады - Александр Зорич

Теперь самое неприятное.

Я перешел на ручное. Осторожно перевернул машину – так, чтобы Лобановский оказался у меня «над головой». Затем, подрабатывая тягой, притерся к нему практически вплотную. И самым дедовским из дедовских способов заглянул к нему в кабину.

Что же я увидел?

Стекло шлема поднято. Фигура в кабине полностью неподвижна. Спит, как есть спит! Либо хуже…

Как прикажете будить мерзавца?

Похоже, вариантов нет: только сигналом боевой тревоги по рации. Авось ничего страшного не случится. Если верить данным с «Асмодея», корабли клонов появиться так и не соизволили.

Так-то оно так, но приказ был четкий: в эфир не выходить! За самоуправство меня могут по меньшей мере отстранить от полетов…

К счастью, первым радиомолчание нарушил все-таки не я.

На опломбированной панели загорелся индикатор первого канала. Вызывал Жагров.

– «Лепаж», здесь «Гора-1». Что вы творите?

– «Гора-1», здесь «Лепаж». Мой ведомый, кажется, заснул и поэтому не отработал поворот. Разрешите разбудить?

– С-сперматозоид… Будите и догоняйте. Быстро, вас никто ждать не будет!

Что ж, теперь я мог с легким сердцем сорвать хронопломбы, которые с точностью до сотых долей секунды зафиксировали время вскрытия. И в случае служебного расследования… ну, понятно.

Мой ведомый, тактический код «Дутыш», сидел на третьем канале. Вот по третьему-то я и отправил телекод: «Внимание! Боевая тревога!»

При этом я не сводил глаз с его кабины. Проснется? Не проснется?

Вроде какое-то шевеление. Да, нет?

Так… так… ну… просыпайся же, скотина!

Хорошо. Еще раз: «Внимание! Боевая тревога!»

Точно, зашевелился, гад!

– «Дутыш», здесь «Лепаж». Как слышишь?

– Эээ… Здравия желаю, товарищ лейтенант! Что происходит?

– Дома поговорим. А теперь слушай приказ…

Парень был виноват. Но и техника подвела.

Лобановский выкурил сигарету многим раньше положенного срока, съел половину пайка, и его разморило. Он заснул, а автопилот – тот самый, который «надежный, как валенок», – тем временем тихонечко сдох. Вот и вся шарада.

Если бы не я – он бы не вернулся.

Жагров потом признался мне: «Знаете, лейтенант, а я ведь с первых секунд маневра понял, что Лобановский не отрабатывает поворот. Но решение мое было: строго соблюдать приказ, в эфир не выходить. И только когда я увидел, что вы отправились за Лобановским, не выдержал. Потеря двух истребителей прикрытия из четырех – это уже перебор».

Разойтись по каютам и вкусить заслуженного отдыха нам не дали.

– В случае необходимости вы должны быть готовы занять кабины за полторы минуты, – сказал Бабакулов. Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном азиатском лице. – Отдыхать придется прямо здесь.

– Где – здесь? – робко спросил вчерашний кадет Ташкентской Военно-Космической Академии по фамилии, кажется, Максимчик, любопытно озираясь. Не знаю, что он там, между флуггеров, рассчитывал увидеть – двуспальную кровать с водяным матрасом и тумбочку с уютным грибком светильника на ней?

– Здесь – это значит под флуггерами. – Бабакулов обвел ангарную палубу театральным жестом. – Ужин вам тоже принесут сюда.

Младшие чины авиатехнического дивизиона сработали оперативно. Перед каждым из нас появилась теплая пластиковая коробка с ужином, рядом – свернутый в рулет спальный мешок.

С разной степенью торопливости мои боевые товарищи принялись разворачивать мешки, открывать пакеты с бутербродами, коробки с салатами, судки с кашей и гуляшом. Я буквально слышал, как заработали слюнные железы 19-го отдельного авиакрыла (я все никак не мог свыкнуться с тем, что мы теперь 2-е гвардейское). Еще бы! Ничто так не стимулирует аппетит, как коллективные прогулки по безвоздушному пространству…

Захрустела упаковка. Зашипела минералка в пластиковых стаканах. Мои боевые товарищи бросились утолять естественные потребности своих изнуренных организмов. Но только не я. Я взял в левую руку спальник, в правую – ужин и отправился удовлетворять потребности духовные.

Я шел туда, где стоял флуггер Героя России Николая Самохвальского. Моего лучшего друга.

Что ж, я не сделал и трех десятков шагов – мы с Колей встретились на полдороге между нашими боевыми машинами. Под мышкой у Коли был спальный мешок. В правой руке – коробка с непритязательной эмблемкой: нож, вилка, бутылка.

– Я к тебе как раз намылился, – сказал Герой России Николай Самохвальский.

– А я к тебе.

Мы виделись уже после моего плена, на борту «Трех Святителей». Позавчера. И позавчера уже обнимались с ним.

Но в тот раз вышло как-то сумбурно, скованно, без пяти минут – фальшиво.

Мне нужно было срочно облетать латаный-перелатаный «Дюрандаль». Ему – к Бабакулову, уточнить какую-то мелочь в таблице позывных и опознавательных. Да оно и понятно: ведь война. Автоматический ответчик не сработает, ошибешься в устном опознавательном – и получишь из двенадцати стволов без предупреждения.

Так у нас с Колькой дальше «привет-привет» дело в первый раз и не пошло. Наверное, это всегда так бывает – эту истину я вынес еще из опыта общения с Иссой. Когда слишком долго ждешь встречи, встреча, как правило, получается искусственной, ледяной.

Но на вторую встречу это правило не распространяется. Холод, страх, недоверие – тот ли это самый Коля Самохвальский, у которого я нагло списывал на сопромате, который носил мне поджаренную собственноручно китовую печенку, когда я лежал в госпитале с воспалением легких, который одним взглядом мог меня успокоить, обнадежить, окоротить, – они ушли. Осталась только радость.

Мы расстелили матрасы у шасси его флуггера (решили все-таки пойти «в гости» к нему, в тихий угол), распаковали продукты, чокнулись стаканчиками с гранатовым соком. Закусили разноцветными пилюлями – сеноксом (наконец-то!), витаминами, микроэлементами.

Принялись за гуляш.

И все это молча. Чувствовалось, что и я, и Коля думаем об одном и том же. А именно – о том, как бы половчее начать разговор, чтобы, с одной стороны, он не вышел душераздирающим, а с другой – пустым.

Обоим было ясно: надо что-то спросить. Но что?

«Так тебе, Колька, дали Золотую Звезду за „Балх“?» Глупо. Да и спрашивал я уже.

«Ну что, скучал по мне?» – по-девичьи как-то.

«А ты изменился… Сделался таким сдержанным, сухим… Глаза вроде как больше сделались или это просто щеки опали?» – вот так сказать можно. Тем более что применительно к Коле это чистейшая правда. Глаза его, раньше ясные, водянистые, задумчивые, теперь вроде как светились изнутри черным огнем, словно бы ожили. И сдержанным он стал, и сухим.