Кто я для тебя? - Марго Белицкая

— Котенок, ну не обижайся.

— Я не обижаюсь, — буркнула Эржебет, ускоряя шаг.

— Ага, не обижается она… А сама надулась, как мышь на крупу. Подумаешь, опоздал я на несколько минут на нашу встречу, что теперь из-за этого кукситься?

Гилберт обогнал ее и одарил своей особой обворожительной улыбкой, за которую, как этот хитрец прекрасно знал, Эржебет могла простить ему многое.

— Я не обижаюсь, честно, — пробормотала Эржебет, старательно шепча про себя заклинания от прусской магии обаяния. — И…

Она на мгновение замолчала, смущенно отвела взгляд.

— Прекрати меня так называть.

— Как, котенок? — недоуменно выгнул бровь Гилберт.

— Вот так!

— Мне казалось, тебе нравится.

— Нравится, но только, когда мы в пос… наедине, а не на людях. — Эржебет воровато огляделась.

Они как раз остановились у подъезда своего дома в Будапеште. Неподалеку на детской площадке чинные мамаши и бабушки выгуливали ребятишек, то и дело бросая любопытные взгляды на шумных молодых людей.

— Да забей на них. — Гилберт фыркнул. — Пускай завидуют тому, какой шикарный мужчина тебе достался! И вообще, у настоящих парочек ведь должны быть прозвища…

— Должны, да? — Эржебет хитро прищурилась, в этот момент действительно став похожей на шаловливую зеленоглазую кошечку. — А ведь я тебе никакого прозвища так и не придумала. Непорядок. Надо это исправить.

— Давай-давай. — Гилберт в предвкушении потер руки.

Эржебет изобразила напряженные раздумья, затем задорно усмехнулась.

— Придумала. Цыпленочек!

Пару секунд Гилберт ошарашено таращился на нее, глуповато раскрыв рот.

— Я протестую! — принялся возмущаться он. — Что еще за дурацкое прозвище!

— Дурацкое? А, по-моему, очень милое. — Эржебет невинно захлопала ресничками. — Да и Фрицу наверняка понравится.

Маленький ястреб-перепелятник, одна из любимых ловчих птиц Гилберта, сидел сейчас на макушке у хозяина и ответил на это заявление флегматичным взглядом, про себя в очередной раз удивляясь, как двуногие могут создавать столько шума из ничего. Ведь можно просто спариться, да спокойно высиживать яйца.

— Нет, нет! Мне не нравится! — замахал руками Гилберт. — У Великого должно быть крутое прозвище, а не такая дребедень.

— Крутое? Например, супер мачо? Или дикий бык? А вот еще… Жеребец! — Эржебет уже едва не давилась хохотом.

— Опять издеваешься. — Теперь пришла очередь Гилберта дуться.

— Ах, какой же ты капризный. — Эржебет отворила дверь в подъезд и, прежде чем скрыться за ней, едва слышно шепнула, словно припечатывая, — цыпленочек.

— Лизхен, стой! — заорал ей в след Гилберт. — Я все еще не дал согласие на такое прозвище!

***

На Пасху по традиции Людвиг приехал на семейный обед в Будапешт. Эржебет расстаралась, приготовив лучшие блюда немецкой кухни, а Гилберт соорудил свои фирменные блинчики — это, пожалуй, была единственная домашняя обязанность, которую он выполнял с удовольствием и без угрозы избиения сковородкой.

После трапезы Эржебет с горой грязных тарелок удалилась на кухню, а мужчины остались в столовой обсудить за пивом политические дела. Людвиг пожаловался брату на очередные проблемы в Евросоюзе, и Гилберт как раз советовал ему «захватить всех и устроить Четвертый Рейх», когда послышался голос Эржебет.

— Цыпленочек, помоги мне помыть посуду, пожалуйста!

Брови Людвига поползли вверх.

— Цыпленочек? — Он едва заметно улыбнулся.

— Что смешного? — рыкнул Гилберт, чувствуя, что щеки заливает предательский, совершенно неподобающий Великому, румянец.