Королева острова - Ванесса Райли

В моей голове мелькнула мысль о том, что эта малышка с рождения уцепилась за мир обеими руками.

– Конечно, она и должна быть такой. – Катарина – дочь Келлса в той же мере, что и моя. – Но мужчина, взрослый мужчина, должен понимать, что нельзя связываться с ребенком. Двенадцать – еще дитя.

– Ди-Пи был вдовцом. За год до того его жена и младенец умерли от холеры. Он сопротивлялся Катарине, но она сумела его расшевелить. Теперь он ее очень любит. – Лиззи отпила из своей чашки, затем отставила ее в сторону. – Пять лет они женаты, он очень ей предан, однако тратит слишком много денег на ее капризы, чтобы она была счастлива. Наша сестра привыкла получать то, что хочет.

Это в ней от Келлса – властного и умеющего убеждать. Может быть, даже немного от меня.

– Я пыталась уговорить ее вести себя осмотрительно, но она не слушала. Насмехалась надо мной, словно я никогда не любила. Папа Келлс решил не рассказывать ей о Жан-Жозефе. Не верил, что она сумеет удержать язык за зубами.

Рассказ о дочери, которую я так мечтала полюбить, звучал ужасно. Я бросила два кусочка сахара в чай.

– Но неужели в Катарине нет ничего доброго?

Повисло неприятное молчание.

– Потом она извинилась, мама. Наша сестра не любит, когда кто-то ставит ее планы под сомнение.

Лиззи неуклюже подняла чайник, словно кастрюльку с тушеным мясом, ухватившись одной рукой за ручку, а другой поддерживая его за донышко.

Я была рада отвлечься. Хоть чему-то я смогу научить ее после стольких лет.

– Катарина использует тебя, чтобы уязвить Келлса. – Глаза Лиззи сверкнули, как осколки стекла. – Я пыталась объяснить ей, что это неправильно. Она не послушалась.

Мое сердце разрывалось. Мы прошли долгий путь, Лиззи и я. Возможность снова быть с ней рядом – бесценна.

– Когда папа Келлс приехал на остров, то очень разозлился. Он не стал составлять брачный контракт. Уехал и больше не возвращался.

– Никакого контракта? Они с Ди-Пи могли бы пожениться. Ведь оба смешанной расы.

– Это неважно. Ди-Пи – сефардский еврей. Он не хочет переходить в англиканскую церковь. Это единственное, чего он не сделал для Катарины. Она гордая англиканка…

Англиканская церковь? Конечно, ведь моя дочь росла в Европе, чего же еще было ждать от изменчивой веры Келлса? Я откинулась на спинку стула, глядя, как дети, скача с ноги на ногу, гоняются по лужайке за обручами. Вот бы все было так просто.

Я подняла чайник, крепко держа его рукой. И показала Лиззи и Шарлотте, как правильно наливать воду. Не пролилось ни капли.

– Я научилась этому в Обители, а потом еще в Лондоне.

К Лиззи подошел слуга со сложенной запиской. Закорючки казались плотными, как почерк принца Уильяма. Бумага тоже была изысканной, как у него.

– О, – сказала Шарлотта, – послание от Саймонов.

Кивнув слуге, Лиззи сломала сургучную печать.

– Мама, Катарина и Ди-Пи приглашают тебя завтра на обед.

Шарлотта отпила чай.

– Я тоже пойду. Если Катарина примется капризничать, я помогу.

Как больно, что моя дочь от Келлса оказалась такой избалованной. Если бы я за нее боролось, могло ли все быть иначе?

Лиззи налила еще одну чашку, на сей раз правильно согнув запястье. Бросив взгляд на нее и милый выводок на лужайке, я решила, что неплохо справилась.

– Я отправлюсь в Ченс-холл одна и сделаю, что должно. Лиззи приняла мой выбор. Может быть, Катарина тоже отнесется с пониманием.

Что бы ни случилось, все мои дети будут окружены моей любовью и поддержкой. Такова была моя клятва. Я добавила ее к своим неосуществленным мечтам.

* * *

Ченс-холл был великолепным особняком, выстроенным из камня и дерева, а не просто из досок. У входа мои сандалии ступили на пол из каменных плит.

Такой большой дом, а слуг почти нет. У Лиззи, в жилище поскромнее, их сновало больше.

В поисках людей я зашла в комнату, пол которой тоже был выложен плиткой. В центре пара квадратов оказались удалены. Вместо них там лежал песок, белый, как на Барбадосе. Наверху висели четыре медные люстры, блестящие и начищенные.

Окна в этой комнате изгибались арками, как те, что я видела в розовом здании, храме на Барбадосе.

– Двадцать четыре свечи, мэм, можно подвесить выше. – Ди-Пи Саймон стоял сбоку от меня, высокий и худой, с ямочками на щеках и длинными бакенбардами. Ди-Пи был прекрасно одет – в атласном коричневом жилете с льняной рубашкой он смахивал скорее на коммерсанта, чем на плантатора.

– Эта комната – копия храма в Бриджтауне, синагоги Нидхе Исраэль.

– В пятницу вечером на Барбадосе я заслышала пение гимнов, но отчетливо увидела храм только на следующее утро. Это розовое здание с закругленными углами?

– Да. Вы его знаете?

Я кивнула в ответ.

– Должно быть, он особенный, раз ему отдали такую прекрасную солнечную комнату. Из нее вышла бы отличная гостиная.

– Это для моей веры, мэм. Многие из нашей общины приходят сюда молиться. Когда остров находился под властью голландцев, они были добры к нам, но англичане суровы. Нам приходится скрываться. Надеюсь, не дойдет до того, что нас изгонят, как моих предков из Испании.

– Изгонят? То есть они пустились в бегство?

– Почти, – хохотнул он. – Только тебя на это вынуждают силой.

Его Богу нужен был не лес, а красивая комната с песком.

– Саймон, о прятках и вере мне известно все. Англичане правят повсюду. Они могущественны.

– Нам нелегко, мэм. Я стараюсь исповедовать свою веру даже в делах. – Он пристально посмотрел на меня. – Я веду их иначе, чем остальные рабовладельцы. И идут они у меня не столь хорошо.

– Нужно держаться того, во что верите.

– Жаль, что Катарина не понимает. Я пожертвую ради нее всем чем угодно, кроме своей веры. Мои предки у меня в костях. Мне пришлось ждать, пока она уедет в город с сестрой, чтобы провести Симхат Бат[72]. И когда я узнал, что ее не будет дома, люди моей веры благословили Генриетту. Я ненавижу скрываться.

Ди-Пи по-прежнему был тем милым юношей, с которым я когда-то зналась, но он и моя дочь?

– Однако для праведника вы попали под влияние темных сил…

– Я не знал! Катарина казалась такой искушенной, умудренной опытом. – Он покраснел. – Она сказала, что старше, и я поверил, а потом стало слишком поздно. Я виноват, но Катарина будто заворожила меня. Она дала надежду убитому горем