Персей - Андрей Германович Волос

– Ваша светлость, это правда, – поклонился Бенвенуто. – Я вас не разочарую.

Герцог вздохнул, осторожно возвращая украшения на подзеркальник.

– Какая прелесть, – сказал он отчего-то печально. – Не хочется выпускать из рук… Но вот что я скажу тебе, дорогой Бенвенуто. Забери их. Мне нужен ты, а не они. Получи свой дом без лишних сложностей. Садись, пиши ходатайство. Я продиктую…

Когда Бенвенуто исполнил требуемое, герцог придвинул лист к себе и резко, с брызгами, начертал поверху и под углом:

«Посмотреть сказанный дом, и от кого зависит его продать, и цену, которую за него спрашивают; потому что мы хотим пожаловать им Бенвенуто».

Вот как все было!..

Ах, глупец Бенвенуто, глупец! Легковерный дурачок!..

Ему казалось, что этими строками не только дом, но и все его будущее при герцоге обеспечено стократ. И не в том смысле обеспечено, что ему не придется нуждаться в деньгах… Что деньги!.. Всю жизнь имея дело с золотом, он не приобрел пагубной привычки трястись над ним. Денег он всегда зарабатывал больше, чем ему требовалось… деньги он не ценил.

Нет, он уповал на то, что герцогское решение открыло ему дорогу не к деньгам, не к дому как эквиваленту денег, а к дому, в котором он сможет спокойно работать!

В ликовании успеха он провел два или три дня.

Но скоро все стало кривиться и рушиться.

Разумеется, герцог не опустился до самоличного наблюдения за ходом дела. Он отдал особое распоряжение своему мажордому – мессиру Риччо.

Бенвенуто рассказал ему о своих чаяниях, не утаив, что на месте огорода собирается устроить большую мастерскую, что хотел бы вселиться и приступить к работе как можно скорее и, более того, опасается, как бы кто-нибудь не перехватил эту чудесную покупку.

Мессир Риччо, благожелательно кивая в ответ, уверял, что ему не следует волноваться, все пойдет как по маслу, уже днями он сможет приступить к переустройству жилища, – но эти «дни» растянулись на полгода, а когда сделка наконец совершилась, мессир Риччо посчитал возложенные на него обязанности исполненными и поручил заниматься дальнейшими требованиями Бенвенуто своему расходчику – торопливому, как улитка, и проворному, как кладбищенский сторож!..

О господи, господи!..

Припоминая обстоятельства тех давних событий, Бенвенуто хмурился и ускорял шаг.

* * *

То, что он, полный надежд и уверенности в будущем, примчался во дворец, а герцога во дворце не оказалось, само по себе было чрезвычайно неприятно.

И даже обидно. И даже оскорбительно!

Хорошенькое дело! Вчера договорились твердо… то есть не договорились, с герцогами, равно как с королями и папами, не договариваются… просто Козимо повелительно бросил между делом: завтра к стольким-то, Бенвенуто, смотри не опаздывай!

И вот ты к стольким-то как штык – а толку чуть.

И теперь что хочешь, то и думай.

Может, он за ночь засомневался? И нарочно изобрел какое-то дело, чтобы избежать назначенной встречи?..

Может быть, вчера он на самом деле все решил, на самом деле продумал предварительный план и прикинул смету… На самом деле хотел огорошить Бенвенуто своими милостями!.. Вот, Бенвенуто, бедняга, получи наконец то, что позволит тебе доделать скульптуру!..

А под утро пришла ему иная мысль: не хочу никакого Персея!.. не хочу никакого Бенвенуто!..

Ну бред же, бред!..

А может, вечерком ему принесли такой красоты изделия, что он решил завести дело с новым мастером, а с Бенвенуто, наоборот, придержать?

Тоже неправдоподобно…

Смущало, что герцог уехал с кардиналом Дуччо.

С одной стороны, ничего странного: кардинал Дуччо исполняет важные поручения. Самое важное из них – надзор над Стройкой в целом.

Тут мысль Бенвенуто совершила небольшой перескок: а за то, как идут там скульптурные работы, отвечает ваятель Бандинелло.

Бандинелло!.. Да уж не его ли уши отсюда торчат?.. Не приложил ли руку его старый дружочек?

Чертов бездарь ненавидит его замысел! Ревнует к герцогу! Пользуется любым случаем, чтобы ставить палки в колеса!

Так почему бы ему сегодня не сорвать назначенное свидание? Почему бы не отвлечь властителя от давно назревшего разговора?

Точно, точно! Так и есть! Ах подонок, подонок!..

Сам того не заметив, Бенвенуто свернул на Сан-Фиренце, хотя через площадь Синьории ему было бы короче. Он и сам не смог бы объяснить, почему так поступил: действие было неосознанным, инстинктивным.

Однако, как у всего на свете, у этого действия тоже были предпосылки: последнее, чего бы ему сейчас хотелось, – это иметь хоть что-нибудь общее с завистником Бандинелло – а между тем на площади Синьории стояла его, Бандинелло, большая скульптура: Геркулес, побеждающий Какуса, – и если бы Бенвенуто случайно мазнул по ней взглядом, все его естество было бы жесточайше оскорблено!..

Они знали друг друга с детства.

Когда-то маэстро Джованни отдал сына в подмастерья к золотых дел мастеру Брандини. У того был сын Баччо, ровесник Бенвенуто. Встретившись впервые, мальчики не успели толком ни подружиться, ни поссориться, потому что не прошло и трех дней, как отец передумал и забрал Бенвенуто домой: он, видите ли, и дня не может прожить, чтобы не видеть своего ребенка рядом и не слышать его игры на флейте.

По-настоящему они с Баччо столкнулись десятью годами позже. Бенвенуто с изумлением узнал, что, когда его отец умер, сынок тут же сменил фамилию на другую: Бандинелли. Должно быть, красивше ему казалось… Понятно, что Бенвенуто уже не звал его Брандини. Но и Бандинелли он его не звал. Бенвенуто величал его исключительно Бандинелло – потому что враждовать они стали с первой встречи, а Бандинелло, в отличие от Бандинелли, звучит презрительно и свысока.

Он тогда уж года полтора жил в Риме. Завел знакомство с папой. Его святейшеству нравились поделки Бенвенуто. Папа заказывал невзначай то одну, то другую мелочь, словно проверяя его умения, и в конце концов поручил ему дело серьезное, ответственное: разработать модель большого золотого дублона.

По мысли его святейшества, на аверсе должен был находиться обнаженный Христос со связанными руками. Надпись: «Ессе Homo». На обороте – папа и император рука об руку поддерживают явно упавший бы без их попечения крест. Надпись: «Unus spiritus et una fides erat in eis»2.

Они как раз обсуждали детали. Как вдруг подходит какой-то низенький, толстый, губастый, с глазами навыкате человечишко (Бенвенуто едва признал в нем того Баччо, с которым когда-то провел два дня в мастерской Брандини) и вещает таким тоном, будто он явился не пред очи его святейшества, а так себе