Персей - Андрей Германович Волос

Бенвенуто часто об этом думал. Возможно, как эти две купели отличались друг от друга, так и натура у него получилась двойственная.

С одной стороны, нет для него большей радости, чем заниматься искусством – и рисовать, и ваять, и резать металл, и придумывать драгоценным камням такие чудные оправы, что они вдесятеро поднимаются в цене: всякий вельможа готов отдать любые деньги, а женщины рады и саму душу дьяволу прозакладывать.

А с другой, как только выдается случай повоевать, он тут же забывает обо всем изящном – и с наслаждением и радостью воюет, и показывает чудеса храбрости и ловкости, и выходит победителем, и получает хвалы, награды и уверения, что в этом ремесле нет ему равных. Его просят стать военачальником, чтобы отогнать врага и избавить мирных жителей от ужасов войны, – и он гордится едва ли не больше, чем когда из-под его рук выходит поделка, пленяющая всех красотой и изяществом.

Но стоит затем ему вспомнить, что ведь есть, есть на свете холст и краски!.. и глина, и мрамор, и резцы, и зубильца! – как он забывает о воинском искусстве, будто никогда в жизни его к нему не влекло, и никогда он не стоял на крепостной стене у заряженной пушки с фитилем в руке, и никогда не сражался ни пешим, ни конным, и не знал сладости победы над сильным противником…

Ночью враг окончательно вступил в Рим.

С высоты верхнего яруса Бенвенуто пристально разглядывал эту неописуемую новизну. Охваченный пожаром город пылал, плыл где в ярких языках огня, где в облаках дыма, и звездное небо то меркло в свете пламени, то, когда кварталы заволакивало клубами гари, снова ярко проступало.

Никто, кроме него, не мог это увидеть. Он уже тогда знал: чтобы видеть по-настоящему, одного зрения мало – нужно еще воображение!.. Нет, конечно, те, что стояли рядом, тоже глазели на горящий Рим и что-то, наверное, различали… но понять толком точно не могли.

Как можно рассказать об этом Микеле… поймет ли?..

Да и стоит ли записывать все подряд?.. Он ведь половины не помнит, а что помнит, помутилось в деталях. Мелочи гораздо лучше запоминаются в работе, чем в войне… вот, например, до сих пор памятно ему движение резца, что придало наконец лицу золотого Зевса нужное выражение.

Король Франциск через день присылал справиться, не готова ли статуэтка. И вообще-то, она была почти готова, Бенвенуто успевал к обещанному сроку… но лицо!..

Он мысленно видел, каким оно должно быть, а на деле никак не выходило. Он раз за разом вырезал грозный лик громовержца – и опять получалось что-то иное, и опять ему приходилось наплавлять на обезображенную физиономию нашлепку свежего золота, чтобы закрыть прежнюю порчу и попытаться заново.

И снова резал, и снова наплавлял, и так раз за разом, и уж почти отчаялся – как вдруг резец сам сделал именно то, что было нужно, и Зевс мгновенно стал таким, каким Бенвенуто хотел его видеть: из-под грозной гримасы повелителя молний проглянула улыбка горестного всепонимания.

А что на войне? Суматоха, пальба… несчастья.

С утра до ночи он занимался своими дьявольскими упражнениями. Он так ловко садил во врага ядро за ядром, что полюбоваться им повадился кое-кто из кардиналов. Они стояли чуть поодаль, то восхищенно переговариваясь, то даже молясь за него. При этом их красные шапчонки представляли собой отличную цель для тех французов, что засели, например, в сотне саженей на башне Бини. Бенвенуто не раз по-доброму просил кардиналов не торчать на стене. Но они продолжали упорно таскаться – любопытно им было, видите ли, последить за баталией. Тогда он велел запирать дверь, ведшую на верхний ярус. Кардиналы два дня бились в нее попусту, а когда их так и не пустили, все эти бывшие друзья и почитатели сделались его злейшими врагами.

Вообще говоря, нажить врагов среди защитников замка было очень просто.

Например, однажды примчался синьор Орацио Бальони: видишь вон тот дом за воротами Кастелло? Это гостиница. Видишь солнце, намалеванное между двумя окнами? Это вывеска! С башен приметили, что там собралась целая толпа вояк. Скорее всего, они просто кутят. Окна закрыты ставнями, но бить нужно прямо в это солнце или на локоть левее.

– Бенвенуто! – кричал он. – Если ты попадешь, мы всех истребим одним ударом! Не теряй времени! Мерзавцы в любую секунду могут разбежаться!

Попасть в солнце можно, сдержанно отвечал Бенвенуто, с прищуром примериваясь к цели, ничего не стоит пальнуть прямо в середку. Но посмотрите сюда, мессир: у жерла стоит бочка с камнями. Совершенно очевидно, что, когда пушка выстрелит, сила огня и ветра сбросит бочку вниз, на нижний ярус, во двор. Нужно сначала оттащить ее от греха подальше в сторону, а потом уж без опаски долбануть как следует.

– Не говори глупостей, Бенвенуто! – заорал синьор Орацио Бальони. – У нас нет времени таскать бочки! Не может такого быть, чтобы ветер от пушки свалил ее из того положения, в котором она находится!.. Да если бы она и упала, а внизу стоял сам папа, беда была бы не так велика, как тебе кажется. Стреляй же, стреляй!

Не рассуждая больше, Бенвенуто выпалил – и, как и обещал, угодил точь-в-точь в самое солнце.

Но и бочка повела себя точь-в-точь по его обещанию: грянулась как раз посередине между кардиналом Фарнезе и мессиром Якопо Сальвиати.

Если бы эти достойные люди стояли ближе друг к другу, она бы расплющила обоих.

К счастью, они в тот момент страшно бранились. Кардинал Фарнезе минуту назад сообщил мессиру Якопо, что он, мессир Якопо, – главная причина разгрома Рима. А мессир Якопо в ярости отвечал, что, если бы не кардинал Фарнезе, никакой войны вообще не было бы. И чтобы дать простор своим поносным словам, они орали друг на друга издалека, не очень приближаясь.

Когда между ними, громыхнув не хуже пушки, рухнула бочка с булыжниками, двор погрузился в мгновение мертвой тишины. Но когда мгновение истекло, поднялся великий шум: задрав голову, кардиналы вопили, грозили, трясли кулаками!..

Добрый синьор Орацио всполошился и побежал вниз. Бенвенуто услышал, как кто-то надрывается насчет того, что давно пора убить этих проклятых пушкарей. Разозлившись, он тут же повернул два фальконета к лестнице, откуда могли появиться нежданные гости, и приготовил запал.

Минуты не прошло, загромыхали по лестнице слуги кардинала Фарнезе. Однако их намерение досадить проклятым пушкарям наткнулось на фитиль в руке Бенвенуто.