Высокая кровь - Сергей Самсонов

Февраль 1920-го, Нижний Соленый — Маныч-Балабинский, Кавказский фронт

С ослепшего, аспидно-черного неба все сеялась колючая крупа, говорить было трудно и больно — как будто сами ветер и морозный воздух, скипевшийся до твердости железа, не давали Сергею сказать очевидную глупость, вернее высказать суждение о том, чего не понимает, — о человеке, наделенном такой силой, что становится неуловимой сама его сущность.

— Порой мне кажется, что он безумен, — говорил Зарубину. — Нет, не как человек, который может размозжить себе в припадке голову, и потому его необходимо привязать ремнями к койке. И не так, чтоб отдать несуразный приказ, то есть гибельный… нет, в этом смысле он машина, тут у него такое точное, холодное чувство своей головы, что сомневаться не приходится. Но, знаете, мне кажется, что он давно уже перешагнул мораль, то есть все понятия о недозволенном.

— Жрет человеческое мясо? — усмехнулся Зарубин. — Младенцев жарит заживо? Или расстреливает побежавших — без суда?

— Я не о том. Нужна жестокость. К предателям, к трусам, к врагам. Но эта жестокость есть средство, а он как будто обращает это средство в цель. Нет у него и вовсе цели никакой, кроме собственной власти. Он будто и не хочет, чтоб война кончалась, поскольку только она кончится, как у него не станет этой власти, абсолютной. Любой, кто попытается лишить его власти, и будет ему враг. Порою же мне кажется, что он уже не верит, что наша цель однажды может быть достигнута, и значит, все было напрасно, все жертвы, вся жестокость, и ничего ему не остается, кроме личной вседозволенности, как ничего не остается, кроме водки или опия, для того, кто изверился, потерял всякий смысл: если незачем жить, значит, надо забыться.

— Порою, Сергей Серафимыч, — сказал Зарубин, помолчав, — приходится прибегать к таким жестоким средствам, что эти средства заставляют усомниться: а стоит ли цель того?

— И даже в нашей цели сомневаться?

— В любой, — подтвердил Зарубин. — И знаете, даже не в цели, а скорее в себе — человеке, ее достигающем. Цель твоя справедлива, свята, но все-таки нельзя ли было достичь ее каким-нибудь другим путем — ценою другой, меньшей крови. И даже если понимаешь, что иначе нельзя было, иначе бы погибло твое дело, то все равно винишь себя, ведь всю эту необходимую жестокость творил именно ты, а не кто-то другой. Человек не выдерживает этой ноши. Даже такой, как Леденев, не может выдержать, и даже именно прежде всего такой, как он, потому что такие-то и берут на себя больше всех. Когда человек покалечен физически, его отправляют домой или в госпиталь. Леденев же истружен душевно, а отпустить его домой никак нельзя. Заменить в Красной армии некем. Да и дома-то у него никакого уже нет. Вы знаете, на человека, разбитого большой бедой, непоправимой, личной, порой находит некое спасительное отупение. Его ум так же ясен и быстр, как и раньше, но внутри него будто ломается что-то, и он уже лунатик, вернее именно машина, не понимающая степени и смысла собственной жестокости. И лучше бы он забился в падучей, пошел рубить направо и налево — вот тогда бы его спеленали как малого и наконец-то дали человеку отдохнуть. Но вы-то будто склонны считать его Наполеоном, маньяком собственного «я».

— Да ни к чему я, ни к чему не склонен! — закричал Сергей шепотом. — Я знаю его всего месяц. Я вижу его силу и не понимаю, что́ он хочет с ней сделать, к чему приложить. Он так владеет боем, корпусом, врагом, что лучшего на его месте и представить нельзя. Но он порою говорит такие вещи, что не понимаю, где я — в красном корпусе или в орде с Темуджином. Он говорит, что сильный прав, что сильный и слабый не будут равны никогда, ни при какой, пусть и Советской, власти, что если задавить всех сильных, то найдется сильнейший из слабых и что слабые ищут кого-то слабее себя, чтоб опять помыкать. А сильнейших боятся, ждут, когда те оступятся, и тогда непременно ударят им в спину. Он будто чувствует свою… ну, обреченность, что ли. Он будто чувствует: как только победим, он станет не нужен. Он будто знает за собой какую-то вину, а может, только ту вину, что он и есть сильнейший, а мы его за это и хотим судить. Но разве же мы будем? Нам нужна его сила, и мы хотим только забрать ее в рамки, заставить ее течь, как ток по проводам, соединившись с силами всего народа, а он видит в этом ущерб своей силе — вообще свой конец.

— И все-то у вас «будто», — усмехнулся Зарубин. — Вы психоанализом не увлекаетесь? А что, полезное умение — расспрашивать и слушать человека. Вот только обстановка фронтового наступления к лежанью на кушетке не очень-то располагает. Ну а дела его, дела о чем говорят? Дайте факты, Сергей Серафимыч. Кинул клич против власти Советов? С кем-то вел разговоры подобные? Со своими штабными, с комбригами? Или вы полагаете, что надобно лечить здоровых, пока они не заболели?