Император. Поле мечей - Конн Иггульден

— Нет, девочка, ты никогда не станешь рабыней, ведь не напрасно в твоих венах течет кровь Цезаря. Очень скоро ты сама будешь вить из него веревки. Вот увидишь.

Юлия подошла ближе, и снова в ноздри Брута хлынул аромат темных ночных цветов. Девушка подалась вперед, и он страстно сжал ее руки, уронив щетку на солому.

— Так что же ты придумала? — прошептал Брут, пряча лицо в густых душистых волосах. Мир утратил реальность, и в бледном свете луны нежно звенела струна отчаянной девичьей решительности.

— Придумала, что ни за что на свете не пойду к нему девственницей, — едва слышным шепотом ответила Юлия, проводя губами по шее мужчины. Брут чувствовал теплое дыхание, и в этот момент на нем сосредоточился весь мир.

— Нет, — наконец произнес он, — не пойдешь.

Выпустив руки девушки, Брут осторожно потянул покрывало. Оно медленно сползло, открыв плечи и грудь. В бледном свете луны красота Юлии казалась совершенной, а формы — изысканно-точеными. Мужчина осторожно провел рукой по нежной спине и ощутил под пальцами легкую дрожь.

Поцелуи становились все жарче, и Юлия отвечала на них пылко и искренне. Наконец Брут поднял девушку на руки и бережно положил на хранившуюся в углу свежую солому. В этот момент боль отпустила, и он забыл о ранах. Сдерживая дыхание и заставляя себя двигаться как можно медленнее, Брут нежно обнял юную красавицу. Коротко вскрикнув, она задышала чаще.

Та группа, которая собралась во дворе поместья, чтобы отправиться в Рим, лишь отдаленно напоминала измученных, испуганных и запыленных беженцев, которые постучались в ворота два месяца назад. Клодия пригласила детей приезжать в гости, как только захочется, но все равно потребовалось немало уговоров, чтобы они согласились отправиться в путь. Добрая нянюшка горячо привязалась к своим новым питомцам, и расставание сопровождалось обильными слезами.

Таббик тяжело переживал каждый проведенный вдали от города и мастерской день и едва дождался возвращения. После того как легион Помпея восстановил порядок, мастер несколько раз в одиночестве ездил в Рим. К счастью, мастерская уцелела и пережила бушевавшие в квартале страшные пожары. Конечно, дверь оказалась взломанной, но грабители не тронули сердце его детища — огромную плавильную печь. Таббик уже планировал поставить новую дверь, а вместо сломанного замка сделать какой-нибудь особенно хитрый. Мастер принес в поместье радостную весть об установлении в городе мира и порядка, и беженцы сразу начали собираться домой. Помпей безжалостно расправился с главарями банд, и Рим постепенно начал возвращаться к обычной размеренной трудовой жизни. Поговаривали, что Красс выделил сенату огромную сумму, и теперь сотни плотников ремонтировали и отстраивали разрушенное. Конечно, далеко не сразу граждане снова вспомнят о такой роскоши, как драгоценности и украшения, но Таббик хотел заранее подготовиться к этому моменту. Его труд — часть общего дела, подарок родному городу, а потому так же важен, как труд других. Мелочей здесь быть не может: даже просто собрать разбросанные в беспорядке инструменты — значит сделать первый шаг в преодолении оцепенения и ужаса.

Бруту очень хотелось подлечить раненую ногу хотя бы еще немного, но в последнее время Александрия вела себя очень холодно. Вряд ли она могла узнать о событии в конюшне, но порою воин ловил на себе вопросительный взгляд, словно подруга пыталась понять истинную сущность мужчины. Поведение красавицы подсказывало Бруту, что если он не уедет сейчас вместе со всеми, а останется в поместье, то больше не увидит ее.

Сюда, на юг, весна пришла рано, и в лесу уже вовсю цвели деревья. Цезарь, конечно, уже давно ждал в предгорьях, в Аримине, и Брут понимал, что пора трогаться в путь. Совсем скоро он снова окажется в компании грубоватых, неотесанных воинов. Странно, но перспектива уже не вселяла такого энтузиазма, как прежде. Брут подошел к скамейке, с которой все еще вынужден был садиться в седло, взял в руки вожжи и украдкой оглядел просторный двор. Юлии нигде не было видно, зато Александрия опять внимательно наблюдала за каждым его шагом.

Раб отпер тяжелые ворота и широко распахнул створки. Дорога из поместья вливалась в ту, которая вела в Рим.

— Вот и ты наконец-то! — воскликнула Клодия. — А я уже решила, что и попрощаться не успеешь!

Юлия вышла из дома и начала по очереди прощаться со всеми, принимая благодарности за гостеприимство, — ведь именно она считалась хозяйкой дома. Брут внимательно смотрел, как девушка разговаривает с Александрией. Обе улыбались, и ни малейшего напряжения между ними заметно не было. Потом Юлия совершенно естественно подошла к так притягивающему ее человеку. Они по-дружески обнялись и поцеловались. Однако на мгновение язык девушки своевольно коснулся губ мужчины, и тот замер от смущения. Ее дыхание несло вкус меда.

— Возвращайся, — шепнула она.

Брут быстро поднялся в седло, стараясь не встречаться взглядом с Александрией. Он знал, что подруга не сводит с него глаз, и, отчаянно покраснев, пытался сделать вид, что не произошло ничего особенного. Дети замахали руками, прощаясь, и процессия тронулась в обратный путь. Клодия снабдила каждого мешочком с провизией, и кое-кто из маленьких путников уже с любопытством развязывал тесемки. Брут окинул поместье прощальным взглядом. Он знал эти места с детства и хотел сохранить их в памяти. Ведь даже в самое трудное время, когда все в жизни искажалось и катилось по наклонной, неизменным оставалось что-то незыблемое, что поддерживало дух и дарило покой.