Алексей Орлов - Нина Молева

— Известно, тише едешь — дальше будешь. Куда же ты, терпеливый человек, доехал? Далеко ли?

— Я, государыня-благодетельница, так рассудил, чтоб при сем мнимом больном лекарь военный постоянно находился, как я допрос снимать буду. Он, значит, в обморок, а лекарь его водичкой отольет, солей нюхательных даст. Глядишь, опять наш голубчик глазки открыл, языком ворочать стал.

— Так чего ты от него добился, Степан Иванович?

— А это, государыня-благодетельница, я к тебе пришел узнать, в чем повиниться-то он должен. Ну, так сказать, пункты какие.

— Князь Прозоровский так полагал, что не иначе Новиков революции французской симпатизирует, с одобрением о ней отзываться должен.

— О революции от господина московского главнокомандующего знаю. Особо князь меня о том упреждал.

— И что же?

— О французах ничего не говорит.

— Хорошо ли спрашивал?

— Да уж неужто, государыня-благодетельница, в упущениях каких меня заподозрить можно! Сколько лет на сыскной работе, и всегда царица наша довольна рабом своим верным бывала. И с Емелькой Пугачевым, и с господином Радищевым, и с иркутским наместником Якобием, и с Колокольниковым…

— Хватит! Заврался. Значит, о событиях французских не дознался.

— Да я, государыня-благодетельница, и кнутик использовал. Не то чтоб в полную силу — куда там! А легонечко — для понятия.

— И что?

— Зубами скрыпит и молчит. Откуда у небоги силы берутся?

— Значит, есть откуда. Всегда знала, с мартинистами беды не оберешься. На своем стоять умеют. На деньги не идут. Одного от других не отделить. Радетели народные, пропади они пропадом!

— Еще, государыня-благодетельница, князь Прозоровский предположение высказывал, что господин сочинитель Карамзин Николай Михайлович путешествие свое по странам европским на новиковских средствах совершал. Своих-то у него что кот наплакал. Да и из товарищей никто его нужной суммой не ссужал. Полагает князь, бесперечь новиковских рук это дело.

— Узнал?

— Молчи, только глаза закатывает, такая иной раз досада берет. Кнутобойству бы его подвергнуть, как положено.

— Не выживет?

— Не выживет, государыня-благодетельница, тюремный лекарь так и сказал.

— А про Малый двор?

— Молчит. Словом не обмолвился. Один раз сказал: знать ничего не знаю и все тут.

— А через приятеля-то его, живописца, не пробовал?

— Левицкого-то? Так за ним слежка установлена. Спугнуть его раньше времени тоже резона нету.

— Твоя забота. А видится мне, крепко они между собою повязаны. Впрочем, живописец, может, и по глупости. Может, Новиков хитростью его к себе привязал.

— Разберемся, государыня-благодетельница, во всех винах вольных и невольных. Ведь я, царица-матушка, без Божьей помощи ни на шаг. Коли где силу и приходится применить, сразу акафист Иисусу Сладчайшему и Божьей Матери пречистой прочитаю.

— Знаю, знаю, Степан Иванович, что у тебя иконы по всем стенам развешаны.

— А как же, государыня-благодетельница, как без Божьей помощи тебе исправно служить.

— В крепости-то Новиков под своим именем?

— Как можно — под нумером. Преступник особо опасный, какие уж тут имена.

— Вот что я тебе скажу, Степан Иванович. Хочу, чтоб над Новиковым суд был.

— Суд, государыня-благодетельница? А как тогда огласки избежать?

— Не будет никакой огласки. При закрытых дверях.

— Как изволишь, матушка-царица, как изволишь.

— И должен суд осудить Новикова как преступника государственного к тягчайшей и нещадной казни. Судей предупредишь.

— Через повешение? Или четвертование?

— Это как господа судьи решат.

— Судей когда назначить изволите?

— Вот держи записку — всех написала. Прочтешь, запомнишь — сожги. Нечего ее хранить.

— А мы ее, государыня-благодетельница, вот тут же в камин и кинем. Я на память свою не жалуюсь: велик ли труд столько имен запомнить.

— От моего имени всех предупредишь.

— До вечера все улажу.

— Тебе и без письменного моего указу поверят.

— Поверят, как не поверить в таком-то деле.

— И приготовьтесь вот к чему. Сначала Новикову приговор объявить и в камеру смертников забрать. А на следующий день, как все перечувствует, о великой моей милости сообщить: пятнадцать лет заключения одиночного в крепости.

— Не выйти ему отсюда, государыня-благодетельница.

— И не надо, зато своей смертью помрет. Без казни.

— Еще, государыня-благодетельница, врач тут один, приятель новиковский, ходатайствует, чтобы заключить его в одну камеру с арестантом. Дело неслыханное. Без монаршьего разрешения не знаю, как к нему и подступиться.

— Врач, говоришь? Охотник такой выискался. Что ж, не препятствуй ему; только без права крепость до соузника своего покинуть. Понял? Да, а дети новиковские на что жить будут?

— Сказывали, господин Левицкой содержать их взялся.