Тума - Захар Прилепин

Он кружил над Азовом, видя красные шапки янычар, сонных греков у кофеен, коз в овраге, табун лошадей, который гнали ногаи на рынок, змей в садах.

Высмотрел каждого невольника на базаре. Летал ко храму Иоанна Предтечи, и долго сидел на его крестах. Был у причала, оглядев бусы, ладьи, каторги.

Покормился со столов гаремных наложниц, и, погнанный их злой калфой, устремился на крик муэдзина к башне минарета.

Па том пути, узрел, наконец, тюрьму.

Сделал дюжину кругов.

Опознал и Дамата, и Абидку, и раскоряченного эмина.

Не по-голубиному, а по-беркутиному пал в яму. Уселся Степану на ладонь.

Щекотал клювом иссохшие губы. Гуркал, будто кот, успокаивая.

Клюв его казался мягким, глиняным, как у игрушки.

Степан вглядывался в мягкие зёрнышки голубиных глаз. Свободной рукою обшаривал себя: нужна была крепкая нитка, чтоб привязать к голубиному коготку. Увидев ту, на три узелка завязанную нитку, Иван должен был обо всём догадаться.

Тогда бы он вышел на круг, и рассказал казакам про брата.

Но всякая нитка, что тянул из рубахи Степан, тут же рвалась, рассыпаясь.

Только и оставался, что неразрываемый конопляный гайтан с нательным крестом на нём.

Иван сразу бы тот крестик разгадал.

Да как же он – без креста, да в яме остался бы?

…так Степан и держал в одной руке гайтан, на другой ладони – голубя, выспрашивая неведомо у кого совета, как быть.

…вдруг к яме набегала стража, и голубь стремительно, коснувшись крылом Степановой щеки, взлетал, увиливая от рук, и сабель, и нагаек.

Висел, выгадывая, как быть, над ямой.

Налетевший с московской стороны ветер сносил его к морю.

Голубю ж надо было поспеть в обратную сторону, чтоб донести Ивану весть.

Он часто бил крыльями, а справиться с ветром не мог.

Степан неотрывно глядел вверх, тоскуя.

Стража, напротив, кричала и ликовала, оттого что знала наперёд: если голубя снесёт далеко в море, к берегу ему не вернуться.

…а тут вдруг, в который раз виденный сон взял – и продлился.

Голубь, приняв резко вниз, прорвался сквозь ветер, и пошёл стрелой к Черкасскому городку, словно отыскал меж бешеных порывов мёртвый воздушный рубец – безветренную ложбинку.

И вот уже, видел Степан, голубь сидит у Иванова куреня, торкая клювом в оконце.

Голубиный стук слышен звонко, оттого что Фроська, как боярыня, вставила в окно малое стёклышко.

Тихо, чтоб не спугнуть голубя, Иван открывает окно…

…на Степана посыпалась земля.

Опустив над ямой факел, невидимый за трепещущим пламенем стражник вглядывался в лежащего на дне исхудалого человека с мёртвыми змеями в ногах.

…очнувшийся Степан заполошно пытался понять: вызнал ли подошедший к яме про голубя?.. или нет?..

Ткнуло остриём под самое ребро горькое осознанье.

Не было никакого голубя.

Никто сюда не придёт.

Чужая и бесконечно одинокая ночь вокруг.

…пред взором возник Спас.

Необъятного, как море, разглядеть Его было нельзя. Но всё, что мог охватить взор – во всей огромности и во всякой малости, – было Спасом.

– Как ты жил? – спросил Спас из тьмы, где свет был – только Он.

– Казаком рождённый, Господи Христе, жил казаком, – ответил.

…снова посыпало на голову.

Разлепил веки.

Дневной воздух тошнотворно струился, будто сквозь него шли незримые рыбы.

– Ярын саип хайтып келеджек (Завтра вернётся хозяин. – тат.), – сказал Абидка.

Пожевав губами белёсые усы, добавил:

– Бир кунь даан геберме, яша. (Не сдохни ещё день. – тат.)

III

…в Прокопия-жнеца день заехали, в самую жару, Тутай и Прошка Жучёнков. Не слезая с коней, крикнули Степана.

– Иван ждёт! – голосил Жучёнков.

– Что стряслось? – спросил, выйдя на балясник, Степан.

– За Аляного вести! – крикнул Жучёнков, радостно скалясь.

В курене Кривой и Фролка Минаев, разобрав пищаль с погнутым дулом, сидя на полу, чистили её и решали, как выправить.

– С тобой, Стёп? – окликнул Кривой из горницы.

– Да сидите, куда, – заглянув с балясника в окно, ответил Степан.

Фроська, выйдя с база, смотрела на Жучёнкова. Ей хотелось разузнать, где Иван. Крепкой, задубелой ступнёй сбила овода с лодыжки.

Усевшись на крыльцо, Степан натягивал червчатые, с узором на голенище, сапоги.

– Мевлюдка! Коня! – крикнул.

Поднявшись из ледника, Мевлюд, не здороваясь с Прошкой и Тутаем, косолапо пошёл до конюшни.

Тутай проводил неспешного Мевлюда тяжёлым взглядом.

По голосу Степан расслышал, что Прошка крепко хмелён.

На пароме Прошку увёл в самый угол его тесть Ермолай Кочнев.

Властно выговаривал Прошке в самое ухо.

Прошка слушал, таращась на воду бестолковыми своими, навыкате, глазами и отирая с усов пот.

Пьяно, с подвизгиванием, захохотал.

Тутай, облизывая быстрым языком ссохшиеся губы, пояснял Степану:

– Иван утрось пошёл, ты ведаешь, на Окупной яр. По пути встретил ляшского купца. Тот похвалился: есть-де у него верное известье за наших пленённых при Азове. Одного пленённого, сказывал лях, звать Василий, а по описанью – Аляной. Сказывал, всё откроет: и где разыскать Аляного, и у кого выкупить. Да в Черкасск лях ехать не желает… Пужается, что углядят его, запомнят. Иван ляшскую речь знает плоше тебя, потому велел позвать спешно. Клянчит лях непомерную плату за свои слова.

– Сколь?

– Полста рублей… Иван сказывал: даст, сколь просит, да желает всё выспросить накрепко, чтоб без путаницы.

Дон на жаре золотился, тёк мёдом.

Вода была полна солнцем до самого дна.

– …поит его вином, пока дожидают тебя, – добавил Тутай.

Сойдя с парома, поскакали вдоль реки.

Степан заранее знал, где Иван мог бы их дожидаться, но ушедший вперёд Тутай, пришпорив каштанового своего коня, миновал то место.

Прошка, отстав, проблевался, не слезая с лошади.

Степан, осадив рыжего коня своего, в раздражении оглянулся на подъезжающего, потного Прошку.

Тот кривил мятую, всё ещё хмельную улыбку.

– Чего дуркуешь, Прошка? – крикнул Степан. – Где брат мой?

Прошка всё улыбался, будто не слыша.

– Да вон в овражке! – крикнул, обходя Степана.

…у оврага, саженях в ста от них, спокойный, дожидался Тутай.

– Сказывали ж, на реке стоят! – нагоняя Прошку, досадовал Степан.

– Да вон же! – повторил, вглядываясь, Прошка.

Оба пошли шагом.

– Ты не знаешь, что ли, где? – спросил Степан.

– …откель, Стёп! – признался Прошка. – Меня Тутайка из кабака выманил, Иван-де зазвал нас с тобой…

Степан, проехав дальше Тутая, привстал в седле, оглядывая душную округу.

…томились на жаре красные маки, сиреневые, жёлтые, белые ирисы, свисали печальные головки фиолетового русского рябчика…

Солнце давило в самый лоб.

Пересидевший на листе кузнечик хотел прыгнуть – и, показалось, так и рассы́пался в круто пышащей жаре.

…когда Степан оглянулся, Тутай с вытянутой руки целил из пистоля Прошке в затылок.

– Прон! – крикнул Степан.

Крик его совпал