Высокая кровь - Сергей Самсонов

— И ты расстрелял, — прошипел безголосо Сергей, как будто не в силах проснуться. — Вместо того, чтоб зубы себе вырвать.

— Ага, как заиграли «… род людской», так и скомандовал. Я тоже там был, а кто стрелял — какая разница? Сам ты, что ж, не расстреливал — или давеча врал мне?

— Я врага расстрелял. Предателя, выползня.

— Ну так и мы врагов. Самых что ни на есть истованных, каких не примирить, не переделать. Иначе и войны бы этой не было, когда бы каждый начал святость своей злобы отрицать. А у тебя выходит так, что если большевик расстреливает, то будто и не человека убивает, а змею, за какую Господь все грехи ему скащивает. А если белые казнят, то они и не люди. Нет, брат, и те, и эти человека убивают. Ты на море бывал? Мы раз на действительной у Черного моря октапода поймали. Как и назвать, не знали. «Да что ж это за чудище, вашбродь?» Весь склизкий, в бородавках да восемь ног шевелятся что черви, а глаза как, скажи, у барана. Рыбалишь себе, плаваешь, а ить и подумать не можешь, что водится на дне такая тварь. Вот так и нынче — человека, сам себя не угадываешь. Все мы, брат, нынче перерожденные, и красные, и белые. Своей же русской крови выпустили море и плаваем в ней, как рыбы в воде, а вытащи нас из нее — гляди, и задохнемся с непривычки.

— Так что ж, и все равно тебе, чья кровь?

— Да как же это все равно, когда вся эта кровь на мне? Кто долго воюет, тот не только живых водит в бой, но и мертвых. Сперва мертвых меньше, чем живых за тобой, а потом уже наоборот — много больше. И дышат они тебе в спину, вздохнуть не дают: давай скорей кончай эту войну, а то ить и вовзят один останешься. Говорил ить тебе: до без конца наголодался человек по мирной жизни, по земле, тоже как и земля по нему, хлеборобу, — сколько можно ишо ее человечиной потчевать, брань пожинать, пора и за чапыги браться, а это нынче только с вами, большевиками, и возможно. И мне свое семейство теперь уже без вас не уберечь. На Советскую власть вся надежда — что все мои геройства мне зачтет, а заодно и Ромкины. Или чего, разоблачишь меня передо всеми? Гляди — как пить дать решат: умом не весь дома.

— Ну вот я тебя как безумный… — тряхнул револьвером Сергей, почувствовав: рука как потрошеная.

— А и верно: одну пулю мне, а другую себе от стыда. А корпус завтра кто на Манычскую поведет? Шигонин твой с Колобородовым?

— И как же ты думаешь дальше?..

— Да жизнь моя, может, уж кончена. Назвался Леденевым — так голову на плаху и клади, раз вы, большевики, таких недолюбляете. Я тебя, комиссар, об одном попрошу: с женой мне брак устрой. К Зарубину ее отправь, сопроводи. А уж я буду так воевать, чтоб ни один ответственный товарищ до нее докоснуться не смел. Сам должен понимать: в заложники их вам передаю. На твою совесть, брат. Ты же ить человек. Не то что ваш Шигонин — этот как аптекарь людей определяет: сквозь классовую принадлежность поглядит да и навесит сигнатурку — «контра революции», в расход его и всю семью туда же. Ну так что же, окрутишь нас с нею заместо попа?

— При живом-то муже? — придушил Сергея смех. — Права не имею.

— Вдова она, так и запиши, — ощерился Халзанов-Леденев, и такую глухую тоску излучил его взгляд, что Сергей сердцем вспомнил о Зое.

— А дальше?

— А дальше на польскую шляхту пойдем. Уж их-то, должно быть, полегче рубить, чем русских людей.

— А дальше — не спрашивать?

— А дальше, брат, никто своей судьбы не избежит, какое имя ни прими. Особенно если ты сам ее хочешь себе предназначить: вот то с тобой и будет, что своими руками устроишь. А я, брат, кроме смерти, пока что ничего не сотворил, несмотря на мою красоту.