Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— А почему было видно за милю.

— И баба с ним…

— Баба с ним.

— Да было видно за милю. Здоров, Джимми. Счастливого Рождества. Заходи, выпей за Рождество.

— Счастливого Иом-кипура. Че делаем.

— Я пью, а ты как думаешь, че я делаю? Налей-ка нашему другу, Барни.

— Это свободная страна.

— Кози фан тутти{413}.

— И вам того же. Это что значит?

— «Иди в жопу» на латыни.

— Не латынь это ни хрена.

— Ладно, а зачем этому что-то значить? Кози фан тутти, просто выражение такое.

— Ну тогда за удачу. Счастливого Иом-кипура.

— Сразу видно, какой ты умник, «счастливого йомкипура». Счастливый Йом-кипур был под Хеллоуин.

— Так ты meine Yiddische[210] Сенди-Клаус?

— Это тебе не шутки, это не шутки. Если б не евреи, не было бы никакого Рождества.

— Так ты еврей?

— Ну еврей. Скажи ему Барни, разве я не еврей?

— Брось, ты еврей не больше, чем мой хрен.

— Ну-ка, не буяньте. Не буяньте.

— Да он меня пять лет уже бесит так, что уссаться.

— Ага, тогда ты уже давно должен мокрый ходить.

— Ну-ка, не буяньте.

— Лады Барни. Спасибо за пиво. Просто скажи этому Санта-Клау су, чтоб закрыл варежку.

— Вы давайте оба не буяньте или по домам. Снег уже перестал.

— Наконец перестал?

— Негостеприимный из тебя хозяин, Барни. Ты же вроде как должен быть гостеприимный.

— Наконец перестало? Чтоб меня.

— Счастливого Рождества,

— И наконец перестало,

— Счастливого Иом-кипура,

— Чтоб меня.

VIII

Затем Адам, увидя Еноха и Илию, молвит:

Скажите, что такое вы:

В телесный вид облечены,

В ад не сошли, коли мертвы, —

Как проклятым наказ?

Ведь знамо мне, Господь велит:

В сей край, хоть мал ты, хоть велик,

А человеку путь закрыт;

И все ж здесь вижу вас.

«Сошествие в ад»{414}

Недисциплинированные огни светили сквозь ночь, поучаемые неустанной точностью отрядов светофоров, менявшихся с красного на зеленый, с зеленого — на красный, повелевая безднами с равнодушной властностью: ибо ночь снаружи не менялась, и вся заключенная в ней история ночи не стала лучше или хуже: меньше огней — и она была темнее, меньше движения — и более пустой, тихой, непотревоженной и, точно как проницаемые фигуры, что по-прежнему двигались на ее фоне, собой.

Мистер Инёнёню отвернулся от окна и прошел, как будто бы бесцельно в костюме, что на нем бесшумно развевался, к камину, где что-то тлело.

— Fas et Nefas ambulant, репе passu pari…Ha миг он склонил голову к плечу и прислушался. — Prodigus non redimit vitium avari… Изучил циферблат перед собой, пока звучали слова, — Virtus temperantia quadam singulari[211]…

Hoc мистера Инёнёню был не больше чем в двух дюймах от часов Вальями на каминной полке. Он стоял, всматриваясь в них, как всматривался в каждое лицо, с пристальным вниманием клинических точности, лаконичности и умонастроения. Затем поднял глаза к золоченому купидону, бесшумно хмыкнул, опустил к огню, тлеющему под решеткой, на что хмыкнул уже слышно, и подошел к рабочему столу оглядеть, что на нем, и только подрагивающие пальцы сложенных за спиной рук выдавали волнение, пробужденное в нем отдаленным голосом хозяина квартиры. Голос Бэзила Валентайна продолжался, с книгой в белых руках над чистой водой, за чтением в ванной.

Мистер Инёнёню возвышался над землей на невозмутимых пять футов и четыре дюйма, был облачен в коричневый костюм на пару оттенков светлее — или, по крайней мере, мягче, — его кожи. Лицо поднималось энигматичным цветком от чашечки четкой черной бородки. Брови — тяжелые и темные, мало чем скрывающие или хотя бы сглаживающие глаза еще чернее под ними. Темная кожа не теряла патины до самого темечка, где черный пушок, постепенно расцветающий в отчетливые волосы, окружал затылок и рос небольшими пиками над ушами. В анфас, как его минуту видели часы Вальями, в мистере Инёнёню отчетливо проступало что-то восточное.

Обходя комнату, бесшумный на ковре, он словно с трудом сдерживался от того, чтобы все потрогать. Он трогал золотое яйцо на пьедестале у кровати, когда вошел Бэзил Валентайн, в одной руке — закрытая книга, другая держала спереди незавязанный синий домашний халат. — Яйцо?

— Очевидно же, скульптура неполная, пробормотал Валентайн.

— Вы сегодня вечером очень нервничаете, заметил мистер Инёнёню, отворачиваясь от колонны с выражением, которое любое другое лицо приспособило бы к интонации озабоченности, но на его отражалось лишь пассивным любопытством. Его костюм был скроен по фигуре; и, несмотря на всю тихую бдительность, казалось, он колышется в изобилии складок и морщин, сдвинувшись к шкафу, где встал, читая заголовки и при этом трогая корешки. — Вы в девятнадцатом веке, пробормотал он, проводя большим пальцем по Az igazi pozitiv filozofia{415}. — И Мориц — бок о бок с Гардони{416}?..

— Пришли обсудить литературу? Вы и так заставили меня ждать… Мистер Инёнёню одними губами издал упрекающий звук. — A Veres koi to{417}… вы любитель Костоланьи? спросил он, возвращаясь к дивану. Я бы рекомендовал Броди? Не вижу его на полке. Его Faust orvos, его Don Quixote kisasszony{418}…

— Вы уже просмотрели бумаги? нетерпеливо перебил его Валентайн. Из за вас я и так опаздываю на важную…

— Я не знал, какие… и же равно вы еще не готовы к выходу.

— Какие! Они же прямо перед вами, на столе, если бы вы просто посмотрели вместо того, чтобы разнюхивать все вокруг…

— Я ничего не трогая на вашем столе, сказал мистер Инёнёню, глядя, как Валентайн бросил резкий взгляд на разложенные там книги и бумаги. Когда он отвернулся, с трудом продевая запонку, мистер Инёнёню взял бумаги с мраморной столешницы и сказал, — Это сведения о румыне, по имени Як, верно?

— Среди прочего, коротко ответил Валентайн.

— Сейчас он, предположительно, в Испании?

— Так считается. Сам я считаю, что он здесь.

— У вас есть сведения, которые вы не передали?

— У меня нет сведений, быстро отмахнулся Валентайн, переходя ко второй запонке. — Даже если он здесь, они нескоро отыщут его в этом… сумбуре, он поднял глаза к окну. — Под каким бы именем он сейчас ни проживал, к этому времени он явно продал паспорт, или сжег, если у него есть какое-никакое соображение, понимание… вас, грубо выдохнул Валентайн