Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Мистер Инёнёню пожал плечами, листая страницы на коротких коленях. — Вы весьма аккуратно расшифровываете, весьма упорядоченно, пробормотал он, доставая из кармана блокнот. — Кое-что из переданных мне сведений… Затем он начал читать, внимательно и чрезвычайно быстро, останавливаясь, чтобы делать заметки или прочитать вслух фразы, доставлявшие ему то, что выглядело удовольствием. — Да, заслуженный ученый, разумеется… коптский, арамейский, разумеется… специалист по демотическому письму… Сансский период, мумии… да, от этого можно отталкиваться…

— Этим вы займетесь сами? раздраженно оправился Валентайн. — И вы могли бы получить эти сведения по обычному каналу, добавил он, надевая воротник — Они знают, как я не люблю, когда вы приходите сюда.

— Я делаю, как мне велено.

— Можно подумать, вам велено приглядывать за мной.

— Это вполне возможно, спокойно согласился мистер Инёнёню, не отрываясь от блокнота.

— Что это значит? Валентайн говорил спокойно, но слишком быстро.

— Именно то, что вы предполагаете, сказал мистер Инёнёню, поднимая на него взгляд.

— Да, скорее всего! И будь это правдой, так бы вы мне об этом и рассказали, рассиживаясь на диване, а?

— Никогда не знаешь, кто возьмет верх.

— Кто возьмет верх! что значит — кто возьмет верх. Бэзил Валентайн стоял над ним, туго натянув в руках галстук. — Ну же, вы сами начали. Что говорят?

— Много чего, как и всегда, ответил мистер Инёнёню, закрывая блокнот и убирая в карман. — Истории, слухи… Он помолчал; но, когда Валентайн поторопил его лишь холодными голубыми глазами, продолжил, — О вас? Разумеется, историй всегда было так много, как вы знаете. Что там, мне даже как-то раз сказали, что, когда вы к нам только пришли, вы не выносили трения любого вида? Отмачивали ноги в теплой воде и подстригали ногти, и надевали толстые носки перед сном? Но истории найдутся обо всех нас, разумеется…

Бэзил Валентайн уже отвернулся, и, с внешним спокойствием, повторил, — Что говорят сейчас?

— Только что Римская Церковь верит, будто вы все еще действуете в ее интересах, хотя вы уже довольно давно пришли от иезуитов к нам. И что мы считаем, что вы сотрудничаете с нынешним режимом, на самом деле вы работаете сообща с теми, кто попытается вернуть монархию Габсбургов. Мистер Инёнёню сложил бумаги. Говорил он без интереса и даже не поднимал взгляд, словно избавляя Валентайна от необходимости выдумывать какие-то знаки равнодушия к данным сведениям. — Разумеется, это истории, слухи… добавил он.

— Ах да, сказал тогда Валентайн устало, снимая халат. — Сперва от меня ждут, что я буду работать, как, как его звали, примата из семнадцатого века, Пазмань?.. сначала обращать знать, в уверенности, что народ последует. Теперь говорят это. Он пожал плечами, накидывая галстук на воротник. — Право, истории найдутся и о вас, продолжил он благодушно. — Под стать моему отвращению к трению «любого вида», как вы выразились. Мне однажды рассказывали, что причина вашей весьма восточной внешности — несчастный случай: несколько лет назад на вас обрушился банк во время японского землетрясения? Американский банк, конечно же. И восстановить ваше лицо могли лишь местные хирурги, которые знали только лица, к которым их приучили зеркала…

Мистер Инёнёню встал. Его брюки, с защипами у талии, по пути к туфлям теряли стрелки два-три раза и почти касались пола у каблуков. Он протянул бумаги Валентайну, который пригласил жестом его к камину, где тот наклонился перед решеткой, попытался разворошить огонь к жизни свернутыми бумажками, после чего сунул их в пламя. — И я так понимаю, вы отправляетесь в Рим, лично и очень скоро? спросил он, не распрямляясь.

— Полагаю, сказал Валентайн. — Откуда вам это известно?

— Как я уже сказал, о чем только не говорят. Еще, полагаю, там для меня затевается дело. Священник, хотя, как мне говорят, куда важнее простого священника, которым он притворяется, быть может, вам о нем известно, имя вылетело из головы, какой-то Мартин? Или Мартин какой-то…

— Да, я его знаю, — отрезал Валентайн и замер, глядя в пол, когда мистер Инёнёню распрямился и сказал, — Весьма пренеприятный запах, эта вонь горящей краски.

Бэзил Валентайн бросил на него взгляд и впервые улыбнулся. — Да, верно, сказал он, начиная завязывать черный галстук.

Тихо зазвонили часы Вальями на каминной полке позади мистера Инёнёню, который отступил от них и взял книгу. — De Omni Sanguine Christi Glorificato{419}, Ян Гус? У вас любопытные литературные вкусы, сказал он и снова ее положил, при этом зацепившись взглядом за газетную вырезку-закладку.

— Личный интерес, сказал Валентайн, развязывая узел, чтобы вытянуть один конец подальше.

— А это? «Венгрия Продает Прославленные Картины», из местной газеты?

— Трагедия, задумчиво сказал Валентайн, — это… абсурдная трагедия, пока Инёнёню отодвигал книгу и ленивой походкой, вихляя, шел к окнам.

— Разумеется, говорить такое, начал он.

— Да, так и запишите в свой доклад! резко вырвалось у Валентайна, ему в спину. — Любой, кто сказал бы то же, что и я, а? наверняка работает против… текущего режима, а?

— Не горячитесь, сказал мистер Инёнёню, не поворачиваясь и не прерывая свой медленный путь к окнам. — Здесь вы художественный критик, само собой разумеется, вас интересует подобное. Скажите, приятна ли она, поза критика в этой культуре?

Валентайн прочистил горло и поднял подбородок, складывая узел. — Всегда есть огромная толпа людей, неспособных создавать ничего, кроме самих себя, и они обращаются в поисках утешения к критикам, чтобы те умаляли, принижали и объясняли всех, кто способен. И должен сказать, добавил он с легкой возвышенностью, — это не вполне поза.

— И все же на первом месте стоят другие интересы.

— О да!., да! И они подослали… наемного убийцу приглядеть за мной, чтобы в этом убедиться! Да, как с этим румынским ученым, а? Человеком, которого вы никогда не видели? и вас подослали найти его и убить. Не задавая вопросов, просто найти и убить. А если я скажу… что, вас это удивляет? что я разговариваю в таком тоне с… наемным убийцей?

Мистер Инёнёню неподвижно стоял перед окнами. — А вас удивляет, кто я? произнес он после паузы. Его пальцы подрагивали за спиной, пока руки не сжали одна другую. — Потому что я уже мертвец, добавил он тихо, и затем, повернувшись, — Как и вы… с выражением, близким к улыбке.