Смертельная любовь - Ольга Кучкина

Дневной сеанс. Он в кино с Галиной. Свет ручного фонарика отыскивает его в зале. Голос: «Телефон из Стокгольма, Нобелевская премия дана вам».

Долгожданная новость – а радости нет. На месте радости странное чувство опустошения. Потом оно пройдет.

В этот вечер мальчикам, приносившим поздравительные телеграммы, нечего было дать на чай.

В Стокгольме, куда он приедет со своими близкими, шведы отметят: когда наш король протянул Нобелевскому лауреату руку и тот пожал ее, показалось, что два короля приветствуют друг друга.

Галина Кузнецова была оформлена в поездку как дочь.

Кончилось прямыми или завуалированными просьбами денег, включая анекдотические. Двое предложили купить топор императора Петра Великого. Бунин с сухим смешком осведомился: а не тот ли это, каким Петр прорубил окно в Европу? Посетители оскорбились: как можно шутить, святая национальная ценность, только поэтому уступаем за 500 франков…

Бунин не считает денег. Когда они есть. Дома давно содержал маленькую колонию литераторов, среди которых – Галина Кузнецова. Злые языки прозвали их «бунинским крепостным балетом». 100 тысяч франков пожертвовал писателям. Помогал, кому мог и сколько мог. И все равно недовольных оказалось больше, чем довольных.

А затем вернулась прежняя бедность.

Типичное письмо Бунина друзьям: «2 месяца проле-жал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение эмфиземы…».

Ему собирают небольшие суммы в Америке – их едва хватает на те же лекарства.

Бунин болен и несчастен. Галина Кузнецова оставила его. Не ради мужчины – ради женщины, «странной большой девицы» Марги Степун.

* * *

Запись в дневнике Веры Николаевны лаконична: «В доме стало пустыннее, но легче. Она слишком томилась здешней жизнью, устала от однообразия, от того, что не писала».

У Бунина – драматичнее:

«Был в Каннах… Шел по набережной, вдруг остановился: да к чему же вся эта непрерывная, двухлетняя мука? все равно ничему не поможешь!.. Все боль, нежность…»

И он же: «Иногда страшно ясно сознание, до чего я пал! Чуть ни каждый шаг был глупостью, унижением! И все время полное безделие, безволие – чудовищно бездарное существование!

Опомниться, опомниться!»

Он пьет и продолжает записывать: «Главное – тяжкое чувство обиды, подлого оскорбления – и собственного постыдного поведения. Собственно, уже два года болен душевно…»

И даже еще в 1940 году:

«Вдруг вспомнилось – “бал писателей” в январе 27 года, приревновала к Одоевцевой. Как была трогательна, детски прелестна! Возвращались на рассвете, ушла в бальных башмачках одна в свой отельчик…»

Слово одна Бунин выделяет. Теперь она вдвоем. С Маргой.

* * *

В мире бушует Вторая мировая.

«Едим очень скудно. Весь день хочется есть. И нечего – что кажется очень странно, никогда еще не переживал этого. Голодно… Ничего не могу писать».

Терзаемый тревогой за Россию, Бунин следит, как его страна воюет с напавшим на нее врагом. «Страшные бои русских и немцев. Минск еще держится… Взят Витебск. Больно… Вчера в газетах речь Гитлера. Говорил, что установит новую Европу НА ТЫСЯЧИ ЛЕТ».

Что Бунин мог сделать, он сделал: укрывал у себя евреев во время фашистской оккупации Франции.

Вера Николаевна, преодолевшая его и свой кризис, делает великое признание: «Жизнью с Яном довольна. Начала бы снова жизнь, прожила бы ее так же. Лучшего спутника в жизни не хотела бы».

Его звали на родину. Сталину выгодно было заполучить к себе русского писателя с мировым именем. Бунин слушает русское радио: «Какой-то “народный певец” живет в каком-то “чудном уголке” и поет: “Слово Сталина в народе золотой течет струей”… Ехать в такую подлую, изолгавшуюся страну!»

Отвечал отказом на все приглашения. Тем больнее били спекуляции на эту тему в среде эмигрантов. О распространявшемся письме одной дамы Надежда Тэффи, тоже эмигрантка, писала Бунину: «Понимает ли она, что Вы потеряли, отказавшись ехать? Что швырнули в рожу советчикам? Миллионы, славу, все блага жизни. И площадь была бы названа Вашим именем, и статуя. Станция метро, отделанная малахитом, и дача в Крыму, и автомобиль, и слуги. Подумать только! Писатель, академик, Нобелевская премия – бум на весь мир… И все швырнули в рожу…».

* * *

Нюрнбергский процесс.

Бунин, сознавая чудовищную преступность фашистов, достойных виселицы, окончательный суд признает за Богом, а не за человеком: «и все-таки душа не принимает того, что послезавтра будет сделано людьми».

В год окончания войны в Париже умирает вдова Мережковского, Зинаида Гиппиус. Боявшийся смерти Бунин крайне редко принимал участие в похоронах. На этот раз – поехал. Описание Веры Николаевны: «вошел, очень бледный, приблизился к скамье, на которой она лежала, постоял минуту, вышел в столовую, сел в кресло, закрыл глаза левой рукой и заплакал».

Дмитрий Мережковский умер четырьмя годами раньше. Что оплакивал этот желчный, по всеобщей оценке, господин Бунин?..

В войну от нищеты и голода скончалась парижская знакомая Елена, внучка обожаемого им Пушкина. Ближе к концу он напишет: «Все перечитываю Пушкина. Всю мою долгую жизнь, с отрочества не могу примириться с его дикой гибелью».

Он увидит вещий сон про собственную смерть: «Сумерки, церковь, я выбирал себе могильное место».

Потрясает запись: «Я был умен и еще умен, талантлив, непостижим чем-то божественным, что есть моя жизнь, своей индивидуальностью, мыслями, чувствами – как же может быть, чтобы это исчезло? Не может быть!».

1 февраля 1953 года – конечного года своей жизни – плакал, говорил, что не успел сделать всего, что хотел. А потом сказал жене: «Если ты умрешь, я покончу с собой. Не представляю жизни без тебя». Она тоже заплакала.

В последних строках дневника, начертанных им в мае 1953 года, – бесконечная привязанность к жизни: «Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое ОЧЕНЬ малое время меня не будет – и дела и судьбы ВСЕГО, ВСЕГО будут мне неизвестны!»

Вера Николаевна запечатлеет его финальные минуты:

«…Около десяти часов мы остались вдвоем. Он попросил меня почитать письма Чехова… “Ну довольно: устал”. – “Ты хочешь, чтобы я с тобой легла?” – “Да”… Я пошла раздеваться, накинула легкий халатик… вытянулась в струнку, легла на его узкое ложе. Руки его были холодные, я стала их согревать, и мы скоро заснули. Вдруг я почувствовала, что он приподнялся, я спросила, что с ним… “Мне очень нехорошо”. Он сел на кровать. И через минуту я увидала, что его голова склоняется на его руку. Глаза закрыты, рот открыт… Конечно, в этот момент он ушел от меня».

Она закроет ему лицо платком, потому что он не хотел, чтобы кто-то видел его мертвое лицо.

Жизнь и любовь кончены.