Смертельная любовь - Ольга Кучкина

«Ясно и просто: назови я его Борис, я бы навсегда простилась с Будущим: Вами, Борис, и сыном от Вас».

От этой простоты захватывает дух.

Больше она не зовет его по фамилии – только по имени.

«Борис, все эти годы живу с Вами, с Вашей душой».

Шлет ему выписки из черновой тетради – до Георгия:

«Борюшка, я еще никогда никому из любимых (? – ее знак вопроса) не говорила ты – разве в шутку, от неловкости… Ты мне насквозь родной, такой же страшно, жутко родной, как я сама…».

В скобках:

«(Это не объяснение в любви, а объяснение в судьбе)».

И снова – Вы:

«Когда я думаю о жизни с Вами, Борис, я всегда спрашиваю себя: как бы это было?».

Она примеривается к жизни с возлюбленным, только что родив ребенка от мужа.

Поняв это, бросит вскользь:

«И не ревнуй, потому что это не дитя услады».

Уступая ему или, напротив, роднясь с ним еще и так, потрясающе формулирует, то есть опять заклинает:

«Наши жизни похожи, я тоже люблю тех, с кем живу, но это – доля. Ты же – воля моя, та, пушкинская, взамен счастья… Ты – мой вершинный брат, все остальное в моей жизни – аршинное».

И перебьет самое себя почти деловитым вопросом:

«Ты ведь можешь любить чужого ребенка, как своего?»

Она – верхняя, она – горняя. Но и – вспомним еще раз – чернорабочий этой жизни.

«…я тот козел, которого беспрестанно заре– и недорезывают, я сама то варево, которое беспрестанно (8 лет) кипит у меня на примусе. Моя жизнь – черновик, перед которым – посмотрел бы! – мои черновики – белейшая скатерть… Во мне протестантский долг, перед которым моя католическая – нет! – моя хлыстовская любовь (к тебе) – пустяк…

Деревьев не вижу, дерево ждет любви (внимания), а дождь мне важен, поскольку просохло или не просохло белье. День: готовлю, стираю, таскаю воду, нянчу Георгия… занимаюсь с Алей по-франц(узски), перечти Катерину Ивановну из “Преступления и наказания”, это я. Я неистово озлоблена. Целый день киплю в котле… Друзей у меня нет, – здесь не любят стихов, а вне – не стихов, а того, из чего они, – что я? Негостеприимная хозяйка, молодая женщина в старых платьях».

И вдруг – как обыкновенная женщина:

«А ты меня любишь больше моих стихов?»

И – накрывая волной прозрения:

«Борис, а нам с тобой не жить. Не потому, что ты – не потому, что я (любим, жалеем, связаны), а потому что и ты и я из жизни – как из жил. Мы только (!) встретимся. Та самая секунда взрыва, когда еще горит фитиль и еще можно остановить и не останавливаешь».

Она не ошибется и ошибется. Как это было с ней много раз, когда она думала, что ведунья и колдунья и владеет, будучи нищей и не владея, и зная это тоже. Им не жить. Теперь они собираются увидеться через год. Они не увидятся. Они встретятся, когда на месте огня останется горстка пепла, а она, вслед за мужем Сергеем Эфроном, приедет в Советский Союз из-за границы, чтобы повеситься.

Пастернак, опекающий ее, давно помогающий изо всех сил, и деньгами тоже, как помогал многим из душевной доброты, отзовется одной-единственной строчкой в письме к своей первой жене Жене 25 сентября 1941 года:

«В Елабуге повесилась Марина Цветаева, подумай, до чего довели человека».

До этого самоубийства – 16 лет.

* * *

«Что бы мы стали делать с тобой – в жизни?» – переписывает Цветаева в своем письме вопрос Пастернаку и его ответ: «Поехали бы к Рильке».

Третий вошел в любовную жизнь двоих, как нож в масло.

В декабре 1925 года в Европе звонко отмечали юбилей Рильке: 50 лет. Но прежде до Цветаевой дошли слухи о его смерти. Взволнованный Пастернак, узнав, просит отца поточнее установить, так это или нет. К счастью, оказалось, нет.

Письмо отца с отзывом Рильке о себе 36-летний Пастернак получил в тот самый день, когда читал «Поэму Конца» Цветаевой. Все сошлось.

«Это как если бы рубашка лопнула от подъема сердца. Я сейчас совсем как шальной, кругом щепки…» – поведал он родным.

И другое признание:

«Я не больше удивился бы, если бы мне сказали, что меня читают на небе».

Его сердце отверзлось. На чистый лист бумаги ложились закипающие слезами слова:

«Великий обожаемый поэт!..

Все ушли из дому, и я остался один в комнате, когда прочел несколько строк… в письме Л. О. Я бросился к окну. Шел снег, мимо проходили люди. Я не воспринимал окружающего, я плакал. Вернулись с прогулки сын с няней, затем пришла жена. Я молчал, – в течение нескольких часов я не мог выговорить ни слова…».

Он рассказывает, что обязан обожаемому поэту всем, что он есть, всем складом духовной жизни он – его создание. Исповедальные строчки бегут. С разбегу – о поэтессе, которая любит его, Рильке, не меньше и не иначе. С разбегу поделиться с любимым любимым – высшая доблесть. И все трое, по отдельности, произнесут по этому случаю одно и то же слово: «потрясение».

34-летняя Цветаева кинется в переписку с Рильке, которому исполнился 51 год, как в воду, как кидалась всегда и со всеми.

«Райнер Мариа Рильке! – начнет она. – Вы не самый мой любимый поэт, (“самый любимый” – степень). Вы – явление природы, которое не может быть моим и которое не любишь, а ощущаешь всем существом, или (еще не все!) Вы – воплощенная пятая стихия: сама поэзия, или (еще не все) Вы – то, из чего рождается поэзия и что больше ее самой – Вас».

Уже через несколько строк перейдет на ты, ошеломляя предельной искренностью. Ошеломленный, Рильке примет эту манеру.

Пастернак, зная немецкий, пишет Рильке по-немецки. По-немецки всегда будет писать ему Цветаева: этот язык, по ее признанию, ей роднее русского, через мать, урожденную Мейн, из немцев. Рильке знает русский, хотя слабо. С Россией его связывает целый пласт жизни – через любовь к Луизе Густавовне Андреас-Саломе, через встречи с русской девушкой Еленой Ворониной и русской писательницей Софьей Шиль, через знакомство с Толстым и Репиным, через последующий жгучий интерес к душе и духу загадочной страны и ее богоизбранного народа. Знакомому Рильке упорядоченному бюргерскому существованию Россия противостоит как простор для воли, самостояния и цельности.

Рильке одинок. Когда-то был женат на ученице Родена Кларе Вестхоф, брак распался, в Саксонии живет взрослая дочь Рут с внучкой Христиной двух лет. Он готов к захвату – новой женщиной и новым чувством.

Во французскую приморскую деревню Сен-Жиль, где Марина проводит лето с детьми, приходит письмо из замка Мюзо, из Швейцарии:

«Чувствуешь ли, поэтесса, как сильно завладела ты мной?»

Ее прыжок похож на прыжок львицы, сильный, но и осторожный:

«Милый, я уже все знаю – от меня к тебе – но для многого еще слишком рано. Еще в тебе что-то должно привыкнуть ко мне».