Десять меченосцев - Эйдзи Есикава

Впереди засветились огни Окадзаки, и кто-то окликнул Мусаси из придорожной часовни:

— Это я, Матахати. Мы беспокоились и вышли тебя встречать.

— Почему? — спросил Мусаси.

— Мы заходили к тебе домой. Соседка рассказала, что за тобой стали наблюдать какие-то люди.

— Кто это «мы»?

— Учитель вернулся.

Гудо сидел на веранде часовни. Внешность его была необыкновенной — высохший, как огромная цикада, с глубоко посаженными и горящими, как угли, глазами. На вид ему было около пятидесяти, хотя возраст таких людей нельзя определить. Гудо был сухой и жилистый, низкий голос гудел, как в бочке.

Мусаси приник к земле в поклоне перед учителем. Гудо молча смотрел на него.

— Давно мы не виделись, — наконец произнес Гудо.

— Очень, — тихо ответил Мусаси, поднимая голову.

Только два человека на этом свете могли разрешить сомнения Мусаси — Гудо и Такуан. И наконец Гудо вернулся. Мусаси и Матахати ждали его целый год. Мусаси смотрел на лицо монаха, как на лунный лик.

Неожиданно из груди Мусаси вырвался стон:

— Учитель!

— Что с тобой? — вымолвил Гудо.

Он мог бы и не задавать вопрос, потому что обо всем знал. Мусаси вновь припал лбом к земле.

— Минуло десять лет с той поры, как я расстался с вами.

— Неужели?

— За эти долгие годы я почти не продвинулся в постижении Пути.

— Ты говоришь, как дитя. Значит, ты ушел недалеко.

— И глубоко сожалею о своей никчемности.

— Сожалеешь?

— Тренировки и занятия самосовершенствованием оказались тщетными.

— Обычные твои сомнения. Они мешают тебе достигнуть совершенства.

— Может, мне следует отказаться от своих попыток?

— Тебя замучают сожаления в содеянном, ты превратишься в отщепенца, более низкого, чем ты был в годы безумной юности.

— Я понимаю, что, оставив Путь, я погружусь в бездну, но попытка одолеть вершину вызывает ощущение бессилия. Я словно угодил в ловушку половинчатости — ни фехтовальщик, ни совершенный человек.

— Ты правильно оцениваешь свое состояние.

— Учитель, ты знаешь, в каком отчаянии я пребываю! Что мне делать? Научи! В чем искать спасение от смятений и безволия?

— Меня ли об этом спрашивать? Ты можешь полагаться лишь на себя.

— Позволь мне вновь припасть к твоим ногам, чтобы внимать твоим наставлениям. Мы с Матахати ждем твоего слова. Ударь меня посохом и пробуди от беспросветной пустоты. Прошу тебя, сэнсэй, помоги мне! — Мусаси не поднимал головы. Он не плакал, но голос его дрожал.

Гудо поднялся и бесстрастным голосом произнес:

— Пойдем, Матахати!

Мусаси бросился за монахом, в мольбе хватая его за рукав. Монах молча покачал головой. Мусаси молил учителя не отринуть его.

— Что ты хочешь услышать от меня? Что я еще могу дать тебе? Разве что стукнуть хорошенько по голове! — гневно воскликнул Гудо. Гудо занес кулак, но он застыл в воздухе.

Мусаси разжал пальцы. Монах удалялся быстрыми шагами, не оглянувшись.

Матахати сказал Мусаси:

— В монастыре я объяснил ему, почему мы просимся к нему в ученики, он ничего не ответил. Он разрешил мне быть рядом с собой. Мне кажется, что тебе тоже следует остаться. Когда учитель будет в хорошем расположении духа, ты спросишь его о том, что тебя волнует.

Гудо обернулся и позвал Матахати. Тот бросился со всех ног, крикнув на бегу:

— Пожалуйста, послушай моего совета!

Мусаси послушался друга, зная, что расставание с Гудо будет для него роковым. В нескончаемом потоке времени шесть-семь десятилетий человеческой жизни — всего лишь краткий миг. И если в это мгновение вам суждена встреча с человеком, подобным Гудо, глупо упускать бесценный дар общения с ним.

«Небеса посылают мне сей дар», — подумал Мусаси, и глаза у него повлажнели.

Он последует за Гудо даже на край земли и не отстанет, пока не услышит заветного слова.

Гудо прошел мимо холма Хатидзё, уже забыв о храме. Выйдя на тракт Токайдо, он свернул на запад в сторону Киото. Сердце его уже срединилось с водами и облаками.