Город ночных птиц - Чухе Ким

Мы посмеялись и покачали головами.

– Тогда не обижайте их, Михаил Михайлович, а то они вам как запоют в ответ! – вставила я, и директор загоготал, хлопая по столу.

– Так и знал, что мы найдем общий язык, Наташа. Мы с вами не такие уж разные, как вам кажется, – проговорил Михаил Михайлович, когда выдохнул последние слабые отголоски смеха. – Я не коренной москвич. Сын литовских крестьян. Никто меня не брал под крыло. Но я был умнее, собраннее и готов к жертвам более чем кто-либо в моем окружении. – Он прервался, чтобы сделать глоток шампанского, и я кивнула. – И в конечном счете я, можно сказать, выиграл. – Директор улыбнулся. – Вот в чем тайна успеха, Наталья, как вы сами убедились этой ночью. Такие потрясающие мгновения случаются не просто так, они возникают благодаря волевым усилиям и труду. Но такие шансы не появляются в жизни много раз. Так что выслушайте меня. Я хочу, чтобы вы пришли к нам в Большой, стали прима-балериной. Вам это нужно, чтобы танцевать так, как вы того заслуживаете. В душе вы не петербуржская балерина. Вы высоковато прыгаете, много вертитесь, слишком уникальны. Соответственно, вы не подходите Мариинке и при этом идеальны для Большого. И замечу, что это не моя идея.

– А чья же? – поинтересовалась я.

Михаил Михайлович ткнул пальцем в потолок.

– На ваш талант обратили внимание на самом верху. На самом-самом-самом верху.

Я не знала, что думать. Практически залпом опустошила бокал шампанского. Напиток заполнил пустоту во мне, подобно дождю в пустыне.

– Вы хотите сказать, что сделаете из меня звезду? – спросила я в основном оттого, что директор вроде бы ожидал от меня какую-то реакцию.

Михаил Михайлович протянул мне руку через стол, и я приняла ее.

– Звезд делают, а гений рождается сам по себе. Звездой вам еще предстоит стать. Но гениальной вы были всегда, – заметил Михаил Михайлович, сжимая мою ладонь.

Ту ночь я провела в «Метрополе». Номер мне оплатил директор Большого театра. За все последующие годы гастролей я никогда не спала в более удобной кровати, чем в тот первый раз. Я долго отмокала в обжигающе-горячей воде в мраморной ванне, а потом зарылась в мягчайшие простыни и подушки, напоминавшие многослойный торт. Я была так счастлива, что заснула с улыбкой на лице. Никогда не думала, что такие мгновения – клише из фильмов – случаются в реальной жизни.

На следующее утро я вернулась в родной город самолетом – снова за счет Михаила Михайловича – и приехала в Мариинский. Иван Станиславович сидел в кабинете, наблюдая сразу за несколькими репетициями по камерам. Когда я вошла, он развернулся в кресле и мягко сказал:

– Браво, Наташа. Отлично справились.

– Иван Станиславович, я ухожу в Большой. Алыпов предложил мне договор примы, – заявила я, не тратя время на пустую болтовню.

Непоколебимое лицо Ивана Станиславовича дрогнуло, но к нему сразу же вернулось самообладание.

– Это вы так торгуетесь? Хорошо. Я готов предложить такой же договор у нас.

– Нет, вы меня не переубедите, – сказала я. – Решение принято на высшем уровне.

От последнего замечания Иван Станиславович вспыхнул. Он мог вынести некоторую долю сопротивления, но в разумных пределах. Он предпочитал сам прощаться с артистами, а не оказываться брошенным. Но самым большим ударом стало то, что Алыпов из Большого устроил заговор и обыграл его в битве за власть. Ивану Станиславовичу ничего больше не оставалось, кроме как предупредить меня:

– Уйдешь сегодня, и обратно дороги не будет. Я сделаю все, чтобы нога твоя сюда не ступала.

И, хотя никаких дружественных чувств к Максимову я не испытывала, от этой угрозы у меня сжалось сердце. Мне стоило огромных усилий удержаться от слез. После отданных театру четырех лет и сотен выходов на сцену я ничего не значила ни для Мариинского, ни для его главы. Когда я достаточно оправилась, чтобы заговорить, мой голос прозвучал убедительно равнодушно.

– Если у меня будет выбор, то больше никогда ноги моей здесь и не будет.

•

– Что ты здесь делаешь, Наташа? – Я слышу голос Нины и открываю глаза. Она нависла надо мной. Лучи софитов образуют ореол над ее головой. Позади Нины я вижу рабочих сцены, разворачивающих декорации, и проверяющих лампы осветителей – они готовятся к вечернему спектаклю.

– Закончила репетиции, пришла за тобой, а Света сказала, что ты на сцене. – Нина подтягивает меня за руку. – Я домой, не хочешь поужинать с нами? Тебе не помешает. – Я киваю, потому что не могу придумать ни одной отговорки.

Нина выводит меня через служебный вход на улицу, где нас уже ожидает в серебристой «Ладе» Андрюша. Он выпрыгивает с водительского места с криком:

– Наташка, сколько лет, сколько зим! – И заключает меня в душевные объятия, которые меня удивляют. Не думала, что он так мне обрадуется.

– Целую вечность не виделись, – говорю я, и он еще разок сжимает меня, прежде чем отпустить. – Андрюша, а ты все так же хорош собой.

В юности и ранней зрелости человек обладает той красотой, которой его наделила природа. После тридцати внешность зависит от того, что он дарует миру и себе самому. В школьные годы и на первых порах в труппе Андрюша отличался почти небывалой красотой. Теперь же его глубоко посаженные глаза, легкая улыбка и подтянутая фигура – все стало как-то шире и более открыто, чем раньше, – подтверждают мою догадку, что он щедр и с собой и с другими, добр, предан и трудолюбив, и при этом любит свою работу.

Андрюша встречает мой комплимент с улыбкой без единого намека на тщеславие, которое своим вниманием я часто вызываю в мужчинах.

– Спасибо. И ты отлично выглядишь, Наташа. – Андрюша быстро целует жену и открывает дверь машины. – Петя, перебирайся назад. Лара, подвинься, освободи место брату. Люда, садись маме на колени. Наташа, а ты – рядом со мной. – Андрюша бросает на меня извиняющийся взгляд за то, что обратился ко мне, словно я одна из его ребятишек.

Первое, что я замечаю у детей, – чистая и нежная кожа, напоминающая свежевыпавший ночью снег, который лежит нетронутым слоем и сверкает в лучах утреннего солнца. В детстве Нина точно так же казалась не от мира сего, хотя с годами это качество и пошло на убыль, затихнув едва слышным шепотом.

Семья с ворчанием роится в